Мы сидели в тишине, и эта тишина была наполненной. Двумя разными, но параллельными вселенными, которые только что соприкоснулись. Его — тактики, силы, выносливости. Моя — звука, эмоций, трансформации.— А «Honey» в конце, — сказал он вдруг, и в его голосе прозвучала лёгкая, усталая улыбка. — Это как наш штрудель после тяжёлой игры. Сладкий, дурацкий, и от него становится тепло и хорошо. Даже если игра была дерьмовой.

Я рассмеялась, и смех прозвучал неожиданно громко в тихой кухне.— Да. Что-то вроде того.

Он встал, потянулся так, что хрустнули позвонки.— Ладно, дирижёр мой эпический. Я мёртвый. Мне нужен душ, еда и твои холодные ноги, чтобы уснуть. Ты как, ещё будешь с парнями мысленно студию крушить?— Нет, — сказала я, тоже вставая. — На сегодня хватит. Теперь нужно всё это уложить в голове и... начать рождать.

Пока он был в душе, я наскоро разогрела оставшуюся пасту. Мы ели молча, плечом к плечу, уставившись в одну точку на стене, каждый в своих мыслях. Но эти мысли теперь были не разрозненными. Они были частями одного целого. Его борьба на льду питала мою историю в звуке. А моя история, я надеялась, могла бы стать тем самым «глотком мёда» или «криком ярости», который им нужен.

Перед сном, когда мы уже лежали в темноте, и его дыхание стало ровным, он прошептал, уже почти во сне:— Спой мне завтра что-нибудь из этого. Когда будешь репетировать. Хочу услышать... начало нашей истории.

— Спою, — пообещала я, прижимаясь к его спине.

И засыпая, я уже слышала не тишину. Я слышала первые, робкие аккорды «Bad Romance». И видела, как они, преломляясь через призму льда, адреналина и нашей общей усталости, превращаются во что-то новое. Во что-то наше. И в этом была странная, необъяснимая надежда. Не на победу. На то, что какой бы конец ни был написан, мы пройдём этот путь не как слепые исполнители, а как авторы. Каждый на своём поле. Но одной кровью.

Глава 62.Тим и Дин

Тим

Тренировка после победы — самая противная. Тело ноет от вчерашних перегрузок, голова гудит, а Брукс, будто назло, выжимает из нас все соки. Кажется, он хочет, чтобы мы забыли вкус победы, пока он не стал слишком сладким. «Расслабление — это смерть в плей-офф», — бубнит он, пока мы, обливаясь потом, гоняемся за шайбой в упражнении «три на два».

Я ловлю себя на том, что ищу глазами Фроста. Он, как обычно, вне этой суеты. В углу, с тренером по броскам, методично отрабатывает кистевые — один и тот же угол, снова и снова. Его лицо под козырьком шлема не выражает ничего, кроме сосредоточенности. Но сегодня в этой сосредоточенности есть что-то... ожидающее. Как будто он не просто отрабатывает бросок. Он готовит инструмент для чего-то конкретного.

В перерыве, глотая воду у борта, я слышу, как молодой защитник Сэм говорит напарнику:— ...а её новое шоу, слышал? Говорят, она с какими-то рокерами колдует в студии. Целую программу готовит. Типа, на весь плей-офф.— Серьёзно? А «Dotter» была огонь. Особенно, когда она так посмотрела...

Они не договаривают, переглядываясь. Но я вижу, как несколько других парней поблизости настораживаются. Их тоже зацепило. Не просто выступление. Послание. То самое, что она вложила в «Dotter».

Я смотрю на Дина. Он тоже слышит. Он откручивает бутылку, делает глоток, и его взгляд на секунду становится отсутствующим. Не равнодушным. Анализирующим. Как будто он только что получил важные разведывательные данные и теперь обрабатывает их. Потом его глаза находят меня. На долю секунды. И в них я читаю не вопрос, а что-то вроде: «Интересно, что она придумает на этот раз».

Дин

Разговоры в раздевалке — информационный шум. Но некоторые его частоты несут полезные данные. «Программа на весь плей-офф». Это не спонтанность. Это расчёт. Джонс не просто реагирует на игру. Она опережает её. Создает нарратив, в который нам предстоит вписаться. Рискованно. Но эффективно, если сделано правильно.

Я наблюдаю за Ридом. Он пьёт воду, но взгляд его блуждает. Он слышал. И он думает о ней. Не как о девушке. Как об элементе стратегии. Хорошо. Значит, его голова не застряла во вчерашней победе. Он уже смотрит вперёд, на следующую точку напряжения. И её шоу становится для него ещё одним ориентиром.

На льду, отрабатывая силовое вытеснение у борта, я ловлю себя на мысли, что моделирую не просто игровую ситуацию. Я представляю, как это будет выглядеть со стороны. Под какой звук? Под какую энергетику? «Bad Romance» в её исполнении, если верить слухам о начале программы, — это агрессия с первого аккорда. Значит, и наша первая смена должна нести ту же энергию. Не разведка. Удар.

После тренировки, в душевой, Рид оказывается рядом. Он молчит, что уже стало нашей новой нормой общения — без лишних слов. Потом, натягивая штаны, говорит, не глядя на меня:— Слышал, она с музыкантами работает. Целую историю затеяли.— Логично, — отвечаю я, проверяя шнуровку ботинок. — Единичные выстрелы эффективны, но серия создаёт давление.Он кивает, будто я сказал что-то очевидное. Может, для него так и есть.— Интересно, что за история получится, — произносит он уже скорее для себя.

Тим

«Интересно» — это мягко сказано. Во мне сидит жгучее любопытство. И не только потому, что это она. Потому что её «история» в каком-то смысле — и про меня. Про нас. Про то, через что мы пролезли. И я хочу услышать, как она это облечёт в звук. Хочу понять, совпадут ли её акценты с моими ощущениями.

Вечером, когда мы с Аней ужинаем, я не выдерживаю:— Ну что, дирижёр, можно хоть намёк? На «Bad Romance» это как будет? Ты же не будешь, как Halestorm, орать.Она улыбается, загадочно, по-кошачьи.— Орать — нет. Но будет... жёстко. И немного грязно. Как будто не песня, а предупреждение. Джеймс на барабанах там такое вытворяет... а Мэттью на гитаре будто проводами под током играет.От её описания по спине пробегают мурашки. Именно это я и хочу услышать. Не чистенькую попсу. Что-то с зубами. Что-то, от чего сожмутся кулаки ещё до выхода на лёд.

Дин

Рид рассказывает об этом утром, пока мы переодеваемся перед легкой, восстановительной тренировкой. «Жёстко. Грязно. Как провода под током». Информативные эпитеты. Они рисуют картину контролируемого хаоса. Идеальная звуковая картинка для начала серии, где нужен не просто настрой, а переключение в боевой режим.

Я думаю об этом, катаясь на пустом льду в конце дня. Отрабатываю резкий старт с места. Представляю, что первые такты её шоу — это и есть сигнал к началу. Не просто музыка. Команда. И если она будет достаточно точной, то может стать для команды тем самым коллективным триггером, который выводит на пик концентрации быстрее, чем любая речь тренера.

Когда я уезжаю с арены, я вижу, как к служебному входу подъезжает потрёпанный минивэн. Из него выгружаются двое: парень с кудрями и тощий, с гитарным чехлом за спиной. Музыканты. Они что-то оживлённо обсуждают, их лица горят энтузиазмом. Они несут с собой не оборудование, а заряд. И этот заряд, пропущенный через фильтр её воли и нашего общего контекста, может стать серьёзным оружием.

Я завожу машину. В голове уже строятся планы на следующего соперника. Но теперь, в уголке стратегической карты, есть пометка: «Время синхронизации — начальное шоу». Нужно будет проследить, как команда реагирует. И, если реакция будет правильной, использовать этот новый, неучтённый фактор как точку сборки перед игрой. Потому что в войне важен не только меч. Важен боевой клич. И похоже, наш клич обретает голос. Интересный голос.

Глава 63. Ана и Тим

Ана

Вторая игра плей-офф висела в воздухе не ожиданием, а требованием. Требованием подтвердить. Доказать, что первая победа — не случайность, а закономерность. И моё новое шоу должно было стать не просто прологом, а манифестом. Первым актом той самой истории, которую мы придумали с ребятами.

За кулисами царила иная атмосфера. Не тишина моего одиночного сосредоточения, а сфокусированный, энергичный гул. Джеймс, настраивал педаль бас-бочки, отбивая нервные, отрывистые ритмы ногой. Мэттью, уже подключенный к усилителю, тихо перебирал струны, проверяя звук — сухой, злой, без единой лишней эффектной примочки. Мы обменялись взглядами — быстрыми, уверенными. Никаких слов. Мы знали, что делаем. Мы были бандой. На три песни.