В перерыве между периодами, когда игроки уходили в раздевалку, я оставалась на своём месте. Мимо, запыхавшись, пробежал молодой нападающий, поймал мой взгляд и, не сбавляя шага, крикнул: «Ана, спасибо! Качает!». Я кивнула. Это была лучшая оценка.

Во втором периоде Тим совершил то, что позже попало бы в топ спортивных новостей. Соперник пошёл в мощнейшую атаку, создав численное преимущество. Шайба летела в наш угол, откуда неминуемо должен был последовать голевой момент. И тут Тим, будто прочитав игру на три хода вперёд, совершил отчаянный выкат, бросившись всем телом под шайбу. Раздался оглушительный стук пластика о пластик, и шайба, отскочив от его щитка, улетела к нашему нападающему, который рванул один на один с вратарём и забил.

Арена встала. Встала буквально. И в этом всеобщем восторге я увидела, как Тим, поднимаясь ото льда, повернул голову и нашёл меня глазами в толпе у борта. Его взгляд был быстрым, как вспышка. В нём не было улыбки. Было жёсткое, деловое одобрение: «Координация подтверждена. Работаем».

Игра закончилась нашей уверенной победой. Когда игроки стали покидать лёд, я пробилась поближе к туннелю. Он шёл не в первых рядах, отдавая дань уважения забившим. Когда он поравнялся со мной, я не кричала, не махала. Я просто встретилась с ним взглядом и подняла сжатый кулак. Такой же жест, как в конце моего выступления.

Он, не останавливаясь, повторил его. Точно. Чётко. И скрылся в туннеле, унося с собой запах льда, пота и нашей общей, добытой в бою, победы.

Я ждала его в том же пустом коридоре. Когда он вышел, уже без экипировки, но всё ещё излучая тепло и мощь, он не сказал ни слова. Просто подошёл, обнял одной сильной рукой за плечи и притянул к себе, уткнувшись губами в мой висок.— Командная работа, — прошептал он хрипло мне в ухо.— Самая лучшая, — ответила я, обнимая его в ответ и чувствуя, как с его куртки на меня осыпаются мелкие кристаллики льда.— Домой, — сказал он, отпуская меня, но тут же взяв за руку. — На детальный разбор. Обоих выступлений.— С пожизненными правками? — спросила я, идя рядом.— Естественно, — он хмыкнул, и в его глазах наконец-то промелькнула усталая, но бесконечно удовлетворённая улыбка. — Правки вносятся постоянно. Для повышения эффективности.

И мы пошли. Мимо поздравляющих, мимо вспышек камер, мимо всего. Два участника одной операции, выполнившие свои задачи на «отлично» и теперь возвращающиеся на базу. Где их ждёт тишина, взаимный разбор полётов и тот самый, нерушимый «четвёртый пункт», который был основой всей нашей, отныне совместной, боевой эффективности.

Глава 41. Дин

День игры. Обычная рутина: скрежет коньков о бетон, запах разогревающей мази, плоский вкус овсянки без сахара. Голова должна быть пустой, как ледяная чаша перед заливкой. Сегодня не получалось. Мешала она. Вернее, мысль о её выходе. После того промо-ролика все ждали чего-то особенного. Я ждал. И боялся. Боялся, что увижу повтор — красивую, хрупкую девушку, поющую под софитами. Это было бы... разочарованием. Для неё. Для всех.

Мы уже были в полной экипировке, готовые выскочить на лёд, когда погас свет и на табло пошла заставка. Значит, скоро её выход. Я стоял у самого борта, вглядываясь в темноту за стеклом. Потом — один луч. И она.

Не вышла. Вошла. Твёрдым, мерным шагом, как на патрулирование. Никакой улыбки. Взгляд — прямой, вызов брошенный пустоте арены. И этот взгляд что-то перевернул во мне ещё до первой ноты.

И грянула не музыка, а приговор."Crashing, hit a wall..." — её голос ударил, как шайба в борт, — резко, отрывисто, без единой сладкой ноты. Это был не певческий голос. Это был голос командира, отдающего приказ перед штурмом. Я замер, забыв про разминку. Такого от неё я не ожидал. Такого не ожидал никто.

Она не пела для зала. Она его вербовала. Каждым жестом, каждым взглядом, каждым срывом голоса на хрип."I think I'm losing my mind now..." — прошептала она, и в этом шёпоте было больше безумия и силы, чем в любом крике. А потом... потом начался припев.

"SO DON'T LET ME DOWN!"

Это не была просьба. Это был ультиматум. Выкрикнутый в пространство с такой неистовой, оголённой силой, что по спине побежали мурашки. Она мчалась по льду, и зал, как один организм, подхватывал этот клич. Она не просила их поддержки. Она её требовала. И получала.

Я смотрел, не отрываясь. Видел не артистку. Видел воина. Видел ту самую настоящую Ану, которая раньше пряталась за тихими разговорами и опущенным взглядом. Она сбросила все маски. Выставила напоказ не уязвимость, а стальной стержень внутри. Ярость. Боль. Непоколебимую волю. И это было... ошеломляюще. Красивее любой мелодии.

В тот момент, когда она, сорвавшись на хрип, рухнула на колено, а арена взорвалась от восторга, я понял одну простую вещь. Я не просто восхищался. Я был заворожен. Не её внешностью, а этой дикой, первозданной силой, которую она только что выпустила на волю. Тим защищал не хрупкий цветок. Он стоял на страже у вулкана. И от этого осознания стало одновременно жутко и невероятно завидно.

Когда она ушла, оставив после себя гулкую, заряженную тишину, наш капитан хлопнул меня по шлему: «Проснись, Фрост! Твоя очередь!». Мы вылетели на лёд, но у меня в ушах всё ещё стоял её хриплый крик:«Don't let me down!».

Игра прошла в каком-то сюрреалистичном тумане. Мы выиграли. Я забил. Но самый яркий момент дня был до свистка. Самый яркий момент — это она. Раскрывшаяся, настоящая, страшная в своей силе и прекрасная.

Шум в раздевалке постепенно стихал, растворяясь в редких хлопках дверей и отдалённом грохоте убираемой техники. Я сидел на лавке у своего шкафчика, медленно разматывая окровавленную ленту с рук. Ссадины горели, но боль была привычной, почти успокаивающей. Физическая. Всё, что происходило внутри, было куда беспокойнее.

Перед глазами снова и снова всплывали кадры. Не мои голы, не силовые приёмы. Она. Её поза в тот миг, когда музыка оборвалась, и она, вся во власти последнего, надтреснутого«down...» , замерла на колене. Абсолютная самоотдача. Предельная искренность. Она не играла роль. Она вывернула наизнанку свою душу и бросила её пятнадцати тысячам человек. И сделала это не как жертва, а как победительница. Эта смесь уязвимости и титанической силы сводила с ума.

Рядом хлопнул шкафчик. Это был Тим. Он уже переоделся в гражданское, пахло свежим душем и его обычным, спокойным самообладанием. Он поймал мой взгляд.— Отличная игра, Дин. Третий гол — чистая работа.— Спасибо, — буркнул я автоматически. Потом не выдержал: — А она... Ана сегодня... это было что-то.Тим кивнул, и в его глазах промелькнуло то самое тёплое, частное чувство, которое он никогда не выставлял напоказ здесь, в мужском царстве.— Да. Выложилась. Отработала на все сто. — Он сделал паузу, его взгляд стал острым, оценивающим. — Тебе понравилось?Вопрос был не о музыке. Он был глубже. «Ты увидел в ней то, что вижу я?»— Она... открылась, — сказал я, подбирая слова. — По-настоящему. Не каждый на такое способен.— Нет, — согласился Тим просто. — Не каждый. Мне пора.Он кивнул на прощание и вышел. И снова я остался с этой странной, горьковатой смесью восторга и тоски. Он говорил о ней как о «талисмане». Но в его глазах читалось «моя». Полная, безраздельная собственность над этим чудом. Он имел право видеть её после — уставшую, опустошённую, настоящую. Иметь право утешить, поддержать, разобрать по полочкам этот триумф. У меня такого права не было. И никогда не будет...

Я вышел на пустую парковку. Ночь была холодной. Где-то в городе, в тёплой квартире, они сейчас вдвоём. Разбирают «стратегию». Говорят о деталях. Он — её первый и самый главный зритель. Её защитник. Её дом.

Я сел в свою дорогую, быструю машину, включил двигатель. Гул мотора заполнил салон, но не смог заглушить тишину внутри. Сегодня она показала свой характер. Показала себя настоящую. И эта «настоящая» оказалась в тысячу раз ярче, сложнее и притягательнее любой придуманной мной версии. И всё, что мне оставалось — это наблюдать со стороны. Восхищаться. И тихо, безнадёжно завидовать тому, кто имел право быть рядом, когда софиты гаснут, а настоящая жизнь только начинается.