В одном из эпизодов я сам попал под пресс. Два здоровенных форварда «Громобоев» прижали меня к борту. Дышать стало нечем, рёбра трещали под давлением. В глазах потемнело от боли. И в этот миг, сквозь шум крови в ушах, пробился чистый, ледяной звук камертона из её выступления. И я... замер. Не от страха. От странной, абсолютной ясности. Боль была. Но она была где-то снаружи. Как дождь по броне. А внутри была только эта тишина после звона и её голос, произносящий:«I can't feel you there...»

Я перестал бороться с силой. Я обмяк, позволил им давить, и в ту же секунду, когда их хватка чуть ослабла от неожиданности, я юркнул вниз и выскользнул, как угорь. Выкатившись на оперативный простор, я сделал пас на ход вырвавшемуся Андерсу. Голевой момент. Не реализованный, но кристально чистый. Именно так и надо было играть.

Перерыв в раздевалке прошёл в почти медитативной тишине. Ни криков, ни эмоций. Брукс показывал на планшете, где они оставляют дыры. Мы кивали. Андерс тихим голосом говорил о терпении. Все мы были внутри той самой капсулы стоицизма, что она для нас создала.

И когда в третьем периоде, на 53-й минуте, после нашего бесконечного, изматывающего цикла в их зоне шайба, наконец, после десятка рикошетов нашла дорогу в сетку после броска Келлера, трибуны взорвались. Но на льду мы просто собрались у скамейки. Похлопали друг друга по шлемам. Без криков. Так, как это делают части одного механизма после успешной операции. 1:0.

Последние семь минут мы просто похоронили игру. Контроль, выбросы, смены. «Громобои» пытались что-то сделать, но их движения стали тягучими, запоздалыми. Их таран затупился о нашу гранитную выдержку.

Финальная сирена прозвучала как логичное завершение формулы. 1:0. Первая игра финала — наша.

В раздевалке царила не эйфория, а глубокая, спокойная уверенность. Мы сделали именно то, что планировали. Мы выстояли. Мы их перетерпели.

Позже, уже дома, когда я обнял её, всё ещё бледную и молчаливую, я прошептал ей на ухо:— Твой голос... он был во мне. Как программа. Когда было больнее всего — он просто... отключал боль. Делал её неважной.Она обняла меня в ответ, прижалась щекой к моей груди.— Это и была цель, — выдохнула она. — Не вдохновить. Обезболить. Чтобы вы могли думать только об игре.— Это сработало, — сказал я. — Мы были... не людьми. Мы были стеной. А стены не чувствуют. Они просто стоят.

И в этот момент я понял всю гениальность и весь ужас того, что она сделала. Она не дала нам сил. Она забрала у нас слабость. И в этой пустоте, где не было места страху и боли, осталось только одно — железная воля к победе. И пока её голос звучал где-то в глубине памяти, эта воля была непоколебима.

Глава 82. Ана

Победа в первой игре была не триумфом, а подтверждением. Подтверждением того, что наша философия — выстоять, перетерпеть, измотать — работает против любой грубой силы. Но одна победа в финале — это не серия. «Громобои» не сломлены. Они унижены, злы и будут мстить на нашей же земле во второй игре. Им нужно вернуть себе ощущение собственной мощи. Нам же нужно было не дать им этой иллюзии. Не новой стеной, не новым оружием. Нужно было напомнить. Себе и им. С чего всё началось.

Идея пришла сама собой, простая и ясная, как удар колокола. «Champion». Та самая, самая первая. Та, с которой я пришла в этот клуб на прослушивание, когда всё было впереди. Она была не про ярость войны, не про ледяную стойкость. Она была про первопричину. Про внутренний огонь, который заставляет подниматься после каждого падения. Про ту самую, чистую, неиспорченную веру в то, что ты рождён для величия.

Это был риск. После таких монументальных, сложных произведений вернуться к чему-то более прямолинейному, почти гимновому. Но в этом и был смысл. Мы возвращались к корням. Чтобы показать: всё, что мы построили — вся эта сталь, вся эта ярость, вся эта несгибаемость — выросло из этого простого, горячего семени.

В студии мы играли «Champion» по-новому. Не так, как тогда, на прослушивании — чуть робко, выверяя каждый звук. Теперь в ней была мощь, обретённая в боях. Джеймс вложил в басовую линию не просто ритм, а фундамент. Мэттью отбивал чёткий, победный марш, но с такой сокрушительной уверенностью, будто каждый удар барабана вбивает гвоздь в крышку гроба сомнений. Мы не переаранжировали песню. Мы возвеличили её. Наполнили её опытом всех наших побед и поражений.

День игры. «Девилз-Арена» была наэлектризована иначе. Не давящим ожиданием, а нетерпением. Болельщики жаждали не выстоять, а победить. Они пришли увидеть, как мы добьём раненого зверя.

Когда погас свет, и на сцену ударили не холодные лучи, а тёплый, золотистый свет, на трибунах прокатился удивлённый гул. Они ждали очередного действа, леденящего душу. А мы дали им солнце.

Я вышла в простом чёрном, но на этот раз — с едва уловимой улыбкой. Не насмешкой. Улыбкой человека, который помнит, с чего начинал. Первые аккорды — чистые, мощные, узнаваемые для тех, кто следил с самого начала.

«The battle's coming now... The fury shakes the ground...I've come to take my crown»

Я пела не в зал. Я пела нашим парням, которые уже стояли в туннеле, готовые к выходу. Я пела эту песню для них. Чтобы они вспомнили тот огонь, что горел в каждом из них, когда они впервые надели форму «Дьяволов». Не расчёт, не тактику, не железную дисциплину. А ту самую, первобытную, мальчишескую жажду стать чемпионом.

В припеве я вложила всю силу, на которую была способна. Но это была не ярость. Это была уверенность. Уверенность, выстраданная и закалённая.

«Oh yeah, I know...I am, I am the champion

Woah, come on, try and take it... Woah, it all comes down to this and

Deep in my bones, oh yeah, I know...I am, I am the champion»

Мы не стояли на месте. Джеймс и Мэттью двигались, отдаваясь ритму. Девушки группы поддержки, снова в своих ярких костюмах, выстроились не в скульптурные группы, а в живую, пульсирующую волну энергии. Они не изображали стойкость. Они излучали силу. Ту самую, которую мы все здесь, на этой арене, черпали друг у друга.

И когда песня взмыла к своей кульминации, и я выкрикнула последнее «CHAMPION!», подняв кулак вверх, арена взорвалась. Это был не рёв одобрения зрелища. Это был клич. Единый, мощный ответный вопль восемнадцати тысяч человек, которые вспомнили, зачем они здесь. Зачем мы все здесь. Не просто выиграть серию. Стать чемпионами.

Я видела, как в туннеле наши парни, слушая этот гимн, выпрямились. На их лицах появились не сосредоточенные маски, а знакомые, горящие глаза. Глаза охотников. Глаза тех, кто помнит вкус первой победы и хочет вкусить его снова. На самой высокой ноте.

Спускаясь со сцены, я почувствовала лёгкость. Мы не давили, не гипнотизировали. Мы разбудили. Разбудили ту самую, простую и страшную силу, с которой всё начиналось. Силу веры. И теперь этой вере предстояло выйти на лёд и встретиться с местью «Громобоев». Но теперь наши парни шли не просто играть. Они шли доказывать. Что они — чемпионы. Не по статусу, а по сути. И это, как я знала, было самым опасным состоянием для любого соперника.

Они выехали на лёд не так, как после «Numb». Тогда они были ледяными, незыблемыми глыбами. Сейчас они горели. Тот самый, чистый огонь из «Champion», который мы разожгли, отразился в их глазах, в их резких, уверенных движениях на разминке. Это была не слепая ярость — это была уверенная сила. Они помнили, кто они. И они вышли это доказывать.

«Громобои», однако, тоже не собирались сдаваться. Их месть была предсказуемой и страшной в своей простоте: они удвоили грубость. Если в первой игре они били, чтобы сломать дух, то сейчас они били, чтобы покалечить. С первых же минут лёд превратился в поле брани. Свистки судьи звучали почти непрерывно. В воздухе висели оскорбления, угрозы, хруст силовых приёмов на грани фола.

И наши ответили. Но не так, как ожидали «Громобои». Они не полезли в драку. Они приняли вызов и превзошли его в игре. Каждый грязный приём, каждый удар в спину у борта словно только подливал масла в их внутренний огонь. Я видела, как Тим, приняв особенно жёсткий, но не замеченный судьёй удар, не пошёл выяснять отношения. Он, стиснув зубы, тут же включился в атаку, отдав невероятно точный пас на ход, едва не приведший к голу.