Мы шли домую рядом, почти не разговаривая. Её рука искала мою, пальцы сплетались — крепко, по-хозяйски. Никаких слов не нужно было. В её прикосновении читалось всё: «Я здесь. Я с тобой. Всё будет».

Дома она молча повела меня на кухню. Не спрашивая, начала готовить. Не что-то сложное. Пасту карбонара. То самое блюдо, которое у нас ассоциировалось с «тихим вечером после победы» или «утешением после поражения». Ритуал. Я сел на высокий стул у острова и просто смотрел, как она ловко режет панчетту, как взбивает яйца с пармезаном. Её движения были спокойными, выверенными. Как будто она замешивала не соус, а само завтрашнее спокойствие.

— Не помогать? — спросил я наконец, просто чтобы нарушить тишину, в которой уже гудел завтрашний гул трибун.— Сиди, — сказала она, не оборачиваясь. — Твоя работа завтра. Моя — сегодня. Накормить тебя и не дать сойти с ума от мыслей.Я ухмыльнулся.— Поздно. Я уже сошёл. Ещё в «Когте».Она обернулась, ложка в руке. На губах играла та самая, моя любимая, чуть кривая улыбка.— Нет. Ты просто стал злее. И умнее. Это другое.

Она была права. Я это чувствовал. Злость больше не была слепой, она была сфокусированной, как лазер. А ум... ум научился отсекать всё лишнее. Оставлять только лёд, шайбу и её лицо в VIP-ложе.

За ужином мы почти не говорили о завтрашнем дне. Она рассказывала про Мэри, про то, как та заставляла их часами «сиять как идиотки». Я делился обрывками разговора с Дином.

Потом мы мыли посуду. Она мыла, я вытирал. Безмолвный тандем. И в этом простом действии было больше близости, чем в любых страстных речах. Плечом к плечу. Локоть к локтю. Два человека, которые знают, что завтра их ждёт битва, но сегодня у них есть эта тихая крепость на кухне.

Перед сном она достала массажное масло с мятой.— Ложись. Завтра тебе драться. Сегодня я поборюсь с твоими зажимами.Я лег лицом вниз на кровать, и её сильные, знающие пальцы впились в мышцы спины. Она находила каждый узел, каждое место, где скапливалось напряжение, и безжалостно его разминала. Больно. Но это была хорошая боль. Боль освобождения.— Завтра, — прошептала она, работая над особенно тугой лопаткой, — ты выйдешь туда и просто будешь делать то, что умеешь. Не думай о том, что было. Не думай о том, что скажут. Просто лёд. Просто шайба. Просто игра.— А ты? — пробормотал я в подушку.— А я буду там. Буду делать своё. Наша часть льда — другая, но битва — одна. — Она наклонилась, её губы коснулись моего плеча. — И мы её выиграем. Потому что иначе зачем всё это?

Она погасила свет и легла рядом, прижавшись спиной к моему боку, а мою руку положив себе на талию. Её дыхание стало ровным и глубоким очень быстро. А я лежал в темноте, слушал её сердцебиение и чувствовал, как последние осколки тревоги тают под теплом её кожи.

Завтра — война. Завтра — лёд, который будет резать, соперники, которые будут ломать, трибуны, которые будут реветь. Но сегодня... сегодня было только это. Её дыхание. Её уверенность. И тихая, непоколебимая ясность внутри: мы прошли через худшее. А значит, завтрашний день, каким бы жёстким он ни был, нам по плечу. Потому что мы — не два острова. Мы — одна крепость. И штурмовать нас будем вместе.

Глава 59. Ана

За час до игры арена гудит, как гигантский раскалённый котёл. Сквозь стены репетиционного зала доносятся первые, ещё робкие крики фанатов, звук тестируемой сирены, гулкая музыка из динамиков. Но главный звук — тот, что доносится сквозь ледяное поле, если приложить ухо к холодной стене тоннеля. Это грохот. Грохот коньков, врезающихся в лёд, стук шайб о борта, хрустальные щелчки бросков, короткие, отрывистые крики. Они уже там. На разогреве.

Я крадусь по тоннелю, как вор, и замираю у самого выхода на лёд, прячась в тени аварийного выхода. Мне нельзя здесь быть. Но я не могу не посмотреть.

Огни над ареной ещё не погашены для шоу, льёт яркий, безжалостный белый свет. И на этом свету, как стая хищных птиц перед вылетом, мечутся наши «Дьяволы». Это не танец. Это ритуал. Андерс, спокойный и массивный, как ледокол, отрабатывает неторопливые броски с дальней дистанции. Блейз у ворот, похожий на сумасшедшего учёного в своей маске, отбивает шайбы с преувеличенными, почти клоунскими падениями, но каждое его движение выверено до миллиметра.

А вот он. Тим. Он не мечется. Он работает. Короткие, взрывные рывки из угла в угол. Остановка, резкий разворот, щелчок — шайба врезается в сетку с таким сухим, хлёстким звуком, что у меня по спине пробегают мурашки. Его лицо под шлемом сосредоточено, челюсть сжата. Он не улыбается, не смотрит на трибуны. Он настраивает свой внутренний механизм, винтик за винтиком. Проверяет остроту лезвий, силу мышц, ясность мысли. Он уже не здесь. Он уже в той игре, что начнётся через сорок минут.

И в самом центре этой бури, недвижимый, как скала, стоит Дин. Он не разогревается. Он изучает. Его взгляд скользит по своим, потом переходит на половину соперника, где «Стингрей» выписывают свои дуги. Он ничего не записывает. Он впитывает. Каждую мелочь. Потом подкатывает к вратарю, обменивается с ним парой бросков — не для разминки, а для проверки реакции, и откатывается назад. Экономно, минималистично. В его движениях нет лишней энергии. Она вся копится внутри, как сжатая пружина.

Свисток. Разминка окончена. Игроки катят к выходам, хлопая друг друга по щиткам. И я, прежде чем меня заметят, отступаю в темноту тоннеля. Сердце бьётся в такт ударам коньков, которые ещё отдаются в моих костях. Я только что видела не команду. Я видела единый организм, собранный, злой, готовый рвать и метать. И я должна была дать ему правильный импульс. Не просто развлечь. Наточить его ярость.

Через двадцать минут я выхожу на тот же лёд. Но теперь он пуст, безлюден и залит другим светом — приглушённым, цветным. Гул трибун стал другим — ожидающим, любопытствующим.

Звучат первые нотки «Dotter». Сладкие, как леденец. Я выезжаю, и на моём лице — та самая, дурацкая, до боли репетированная улыбка. Я ловлю взгляды первых рядов. Улыбки в ответ. Дети подпевают. Идеально.

Но я уже не та, что была на репетиции. Я только что видела их раскатку. Видела ту сконцентрированную, холодную мощь. И моя собственная «сладость» теперь кажется мне не просто маской, а приманкой. Я заманиваю тишину. Заманиваю улыбки. Чтобы потом — резко, без предупреждения — показать, что под этой обёрткой бьётся тот же ритм, что и у них. Тот же стальной стержень.

Когда наступает второй куплет, и моя улыбка застывает, превращаясь в ледяную маску, а движения из игривых становятся точными, как удары клинка, — я делаю это уже не для зала. Я делаю это для них. Для тех, кто сейчас настраивается на бой. Это мое послание через лёд и время: «Я тоже готова. Моя битва — другая, но порох у нас один. И мы его сегодня подожжём».

Финальный аккорд. Мой жест-удар. Тишина на долю секунды. А потом — взрыв. И я, склоняясь в поклоне, уже знаю: мой выход удался. Потому что я выходила не перед зрителями. Я выходила перед союзниками. И они, я уверена, прочли моё послание. Теперь очередь за ними. И я, сорвавшись с места, бегу занять своё место в ложе, чтобы болеть так, как будто от этого зависит всё. Потому что так оно и есть.

Я забралась на своё место, и перестала быть артисткой. Стала болельщицей. Самой яростной, самой неистовой на всём этом стадионе.

С первой же смены стало ясно — это будет бойня. «Стингрей» вышли жёстко, пытаясь задавить грубостью. Но наши были не просто готовы. Они были заточены. Андерс, как скала, глушил их атаки. Блейз в воротах был непрошибаем, его театральные падения сегодня выглядели как части смертоносного балета.

И он. Тим. Он был повсюду. Не просто играл. Он владел пространством. Его силовые приёмы были не просто ударами, а хирургическими разрезами, отсекающими соперника от шайбы. Он не лез в глупые драки. Он провоцировал ошибки. И когда в конце первого периода после его мощного вытеснения форварда «Стингрей» в борт у наших ворот, тот в ярости полез на него с кулаками, Тим просто отступил на шаг, поднял руки, и судьи утащили взбешённого соперника. Хладнокровие. Абсолютное. Я кричала так, что сорвала голос.