Тогда это задело какую-то струну. Потому что здесь, среди коробок и запаха новой ткани, я и был самым обычным. Тимом, который запускает свой первый бизнес, волнуется, считает копейки, мечтает, чтобы дело пошло. Тимом, который вчера три часа выбирал, какие вешалки будут практичнее. Никакого «тафгая», никакого «громилы».

Наверное, она это и увидела. Миг, когда публичная маска слегка сползла, и из-под неё выглянуло что-то настоящее. И её слова стали для меня чем-то вроде... разрешения. Разрешения быть здесь, в этом магазине, не «хоккеистом Тимом Ридом», а просто Тимом. С его простыми, земными заботами.

Я распаковал первую коробку. В ней лежали сложенные стопкой чёрные худи. Я взял одно, ощутил в руках вес ткани, её плотную, шершавую фактуру. Это быланастоящая вещь. Как и это дело. Как и тот короткий, честный разговор у служебного выхода.

До вечерней тренировки было ещё несколько часов. Я повесил худи на первую вешалку, и она повисла там, одинокая и обещающая, в луче утреннего солнца. Первый шаг. Первый товар. Первая собственная, не связанная со льдом, история. И почему-то было не страшно, аправильно. Как правильный силовой приём, который не ломает, а просто мягко, но неотвратимо отодвигает соперника, освобождая пространство. Освобождая его для чего-то нового.

Глава 8. Ана

Бар «River» был полон ровного, развязного гула, дыма и мигающих разноцветных огней караоке-экрана. Элиза, заряженная коктейлем и азартом, уже вторую песню подряд выжимала из микрофона всё, на что был способен шнур. Я отсиживалась в дальнем углу, чувствуя себя не в своей тарелке. Эта всеобщая, немного фальшивая раскрепощённость была мне чужда. Моя стихия — тишина, а не этот шумный карнавал.

— Твоя очередь! — Элиза, раскрасневшаяся и сияющая, сунула мне микрофон. — Не отказывайся! Ты же мечтаешь о сцене, вот он, твой шанс! Зажги крошка!

Это был шанс скорее на публичное унижение. Но в её глазах горел такой неподдельный энтузиазм, а в животе от двух глотков вина уже плескалась лёгкая, глупая храбрость. Я вздохнула и поднялась. В списке песен мелькнуло старое, меланхоличное инди. То, что я пела только в душе, когда никого не было дома.

Первые ноты вылетели тихо, неуверенно. Я слышала только стук собственного сердца. Но потом... потом музыка взяла своё. Я закрыла глаза, забыв про бар, про людей, про экран с бегущими строчками. Это была не песня, это был выдох. Всей накопленной за неделю тишины, всех невысказанных наблюдений, всей той странной, тяжёлой нежности, которую я ловила во взглядах на арене. Мой голос, тихий, но чистый, поплыл под сводами, цепляясь за дым и смех, находя свои тропинки.

Я пела не для них. Я пела для той девушки, что стояла в тени и смотрела. И в какой-то момент, открыв глаза, я увидела его.

В самом дальнем конце зала, у стойки бара, стоял Тим Рид. Один, с пивной кружкой в руке. Он не кричал, не подпевал. Он просто смотрел. Не так, как на льду — сосредоточенно и жёстко. И не так, как в том коридоре — устало и доброжелательно. Он слушал. Внимательно, без улыбки, почти строго, как будто разгадывал сложную головоломку.

Песня закончилась. Раздались аплодисменты (спасибо, Элиза). Я, пылая от смущения, бросилась назад в наш угол, желая провалиться сквозь пол.

Через пять минут ко мне подошла официантка и протянула коктейль.— От джентльмена у бара, — кивнула она в сторону Тима.

Я подняла глаза. Он стоял всё там же и, встретив мой взгляд, медленно направился к нам. Элиза замерла с открытым ртом.

— Привет, — сказал он, остановившись у нашего стола. Его голос по-прежнему был тихим, но в шуме бара его было отлично слышно. — Не хотел мешать. Просто хотел сказать... у тебя потрясающий голос.

Я не нашлась, что ответить, лишь смотрела на него, чувствуя, как жар разливается по щекам.— Спасибо, — пробормотала наконец.

— Серьёзно, — он сделал глоток из своей кружки, словно собираясь с мыслями. — У нас перед важными матчами иногда артистов приглашают, гимн спеть или что-то заряжающее. Но обычно это такое... пафосное. А твоё... — он искал слово, — твоё — другое. Оно не кричит «давайте рвать!». Оно... настраивает. На свою волну. Как будто даёт разрешение подумать перед тем, как бить. Не знаю, объяснил ли.

Он смолк, слегка смущённый своим монологом. Элиза, наконец пришедшая в себя, впилась в него взглядом, полным профессионального любопытства.— Тим Рид, если не ошибаюсь? — спросила она сладким голосом.— Да, — кивнул он, не глядя на неё, его внимание было всё ещё приковано ко мне. — Слушай, мы завтра улетаем на выездную серию. Вернёмся через неделю. Если хочешь... я могу поговорить с ребятами, которые отвечают за шоу на арене. Возможно, тебе стоит попробовать. Это было бы... необычно.

Предложение повисло в воздухе. Петь перед матчами «Дьяволов»? Перед тысячью разгорячённых, ждущих зрелища людей? Это была не та сцена, о которой я мечтала. Это было что-то огромное, пугающее и совершенно неподходящее.— Я... я не думаю, что это для меня, — тихо сказала я.

Он не стал настаивать, лишь слегка кивнул, как будто и ожидал такого ответа.— Понятно. Ну, это твоё дело. — Он помолчал. — А просто... встретиться? Когда вернёмся. Без всяких арен и микрофонов. Чтобы поговорить. Ты интересно поёшь. Наверное, и говоришь тоже.

Он сказал это так просто и прямо, что у меня перехватило дыхание. Элиза под столом сжала мне руку до хруста.— Я... не знаю, — честно ответила я.— Ничего страшного, — он улыбнулся — той же лёгкой, немного смущённой улыбкой, что и в коридоре. — Подумай. Удачи вам.

Когда Тим уже почти скрылся в толпе, он вдруг остановился, будто что-то вспомнив, и вернулся. На его широком, открытом лице была смесь решимости и того же лёгкого смущения.

— Слушай, я понимаю, что это, может, нагло, — начал он, почесав затылок. — Но если вдруг передумаешь насчёт встречи... или насчёт пения. Или просто захочешь узнать, как мы там на выезде справляемся. — Он вытащил из кармана тренировочных штанов немного помятый телефон. — Дай свой номер. Я напишу, когда вернусь. Без давления, честно.

Я замерла. Элиза под столом уже не сжимала, а почти ломала мне руку. В её взгляде читалось: «ДАЙ, ДУРА!». Вся логика кричала, что это плохая идея. Слишком странно, слишком внезапно. Но в его просьбе не было пафоса или наезда. Была та же прямая, простая доброжелательность, с какой он говорил о своей работе.

Мой язык будто онемел. Я просто кивнула и продиктовала номер, пока он старательно вбивал его большими пальцами в свой телефон.

— Окей, — он проверил, отправив пустое сообщение. Мой телефон в сумочке тихо завибрировал. — Всё, есть. Я тогда... полетел. В прямом смысле. Удачи.

На этот раз он ушёл насовсем. Я смотрела на светящийся экран своего телефона, где горело уведомление от незнакомого номера. Пустой чат. Потенциальная точка отсчёта для чего-то нового и совершенно непредсказуемого.

Элиза выдохнула со свистом.— Номер. Он взял твой номер. Не ты у него выпрашивала, как фанатка, а он сам, по-мужски, спросил. Анастейша, ты понимаешь, что это вообще не вписывается ни в один канон встречи хоккеиста и девушки с трибуны?!— Он не как все, — автоматически ответила я, всё ещё глядя на экран.— Это ещё мягко сказано! — фыркнула Элиза. — Ладно. Теперь у тебя есть неделя, чтобы не сойти с ума от ожидания. И... решить, что ты будешь делать, когда этот «добрый циклоп» вернётся и напишет.

Мы вышли на улицу. Холодный воздух обжёг лицо. Я сунула телефон в карман, но ощущение той короткой вибрации, словно лёгкого электрического разряда, оставалось со мной. Он взял номер. Теперь между нами существовала тонкая, невидимая нить — десять цифр в памяти его телефона. И эта мысль была одновременно пугающей и... невероятно живой. Как первый аккорд перед песней, смысл которой ещё неизвестен.

Глава 9. Тим

Выезд — это всегда состояние осады. Чужой город, чужой лёд, гостиничные стены, которые не скрывают напряжения. Вечер перед игрой, разбор тактики позади. Дин сидел в стороне, уставившись в стену, а не в планшет. Телефон лежал экраном вниз. Видимо снова поссорился с Джулией. Это видно по каменной маске на его лице и по тому, как он отрезал себя от всех.