Я подняла на него глаза.— Меня уволили. Сегодня. С предсезонных сборов. Контракт не продлят.

Сначала он просто не понял. Моргнул.— Что? Кто? Майкл? Он что, с ума сошёл? Я с ним поговорю...— Не Майкл, — перебила я. — Решение сверху. От нового совета директоров. Они «исключают конфликт интересов».Я произнесла эту корпоративную тарабарщину плоским, бесцветным тоном.

Он замер. Потом медленно подошёл, сел напротив меня на кофейный столик, так что наши колени почти соприкасались.— Конфликт интересов, — повторил он. Его голос стал низким, опасным. — Из-за меня.— Из-за нас, — поправила я. — Потому что ты — ключевой актив. А я — неподконтрольная переменная рядом с активом. Потенциальный риск. Они хотят стерильности, Тим. Чистого, предсказуемого бизнеса. А мы с тобой... мы живая история. А живые истории бывают грязными. Им это не нужно.

Он вскочил, будто его ударило током. Начал метаться по комнате, как зверь в клетке.— Это бред! Это же дискриминация! Ты лучший специалист, который у них был! Я видел эти шоу! Я видел, как ты работаешь! Я... я позвоню своему агенту. Мы подадим жалобу. В лигу. Это нарушение...— Тим, — сказала я тихо, но он не слышал.

— Нет, ты не понимаешь! Это же из-за меня! Из-за того, что я с тобой! Они наказывают тебя за меня! — Он остановился посреди комнаты, его плечи напряглись, дыхание стало частым, срывистым. В его глазах горел не просто гнев. Горела вина. Та самая, которой я боялась больше всего.— Это несправедливо! — выкрикнул он, и это прозвучало почти по-детски, отчаянно.

Я встала. Подошла к нему. Взяла его лицо в ладони, заставила посмотреть на себя.— Слушай меня. Это не про справедливость. Это про страх. Они боятся того, чего не могут купить и контролировать. Наших чувств. Нашей связи. Им проще отрезать, чем разбираться. Это их слабость. Не наша вина. Ты меня слышишь? Не. Твоя. Вина.

Он смотрел на меня, и я видела, как в его глазах борются ярость, боль и это проклятое, всепоглощающее чувство ответственности за всё на свете.— Но что мы будем делать? — спросил он, и в его голосе впервые зазвучала растерянность. Не на льду. В жизни. В нашей жизни.— Мы будем жить, — сказала я просто. — Ты будешь играть в хоккей. А я... — я отпустила его лицо, сделала шаг назад, окидывая взглядом нашу квартиру, этот символ нашего общего, ещё такого хрупкого мира, — а я найду, где танцевать и петь. Но не для них. Для нас.

— Я не могу просто так это принять, — прошептал он. — Они не имеют права...— Они имеют, — жестко оборвала я. — Они владеют клубом. Они имеют право на любую глупость. Наша задача — не сломаться. Не дать им эту победу. Ты понимаешь? Если ты сейчас полезешь на рожон, начнёшь скандал, — это ударит по тебе. По твоей концентрации. По твоей карьере. И тогда они выиграют вдвойне. Уволили меня и сломали тебя.

Он закрыл глаза, сжал виски пальцами. Я видела, как работает его мозг — анализирует, просчитывает варианты, как в игре. И не находит силового решения. Потому что его нет.— Это неправильно, — сказал он наконец, открыв глаза. В них теперь была не детская растерянность, а взрослая, тяжёлая решимость.— Мир редко бывает правильным, — ответила я. — Но у нас есть друг друга. И у нас есть Джонсленд. Это сильнее, чем любой их контракт.

Он потянулся ко мне, прижал к себе. Его объятие было таким сильным, что чуть не сломало мне рёбра. Я чувствовала, как бьётся его сердце — часто, гулко.— Я не позволю им сделать тебе больно, — прошептал он мне в волосы.— Они уже сделали, — честно сказала я, зарываясь лицом в его грудь. — Но со мной всё в порядке. Потому что я не одна.

Мы стояли так посреди комнаты, в нашем доме, который вдруг снова стал крепостью. Не против мира. Против той части мира, что хотела нас разделить, обезличить, упростить.

Он долго молчал, просто держа меня.— Они не знают, кого потеряли, — наконец сказал он. И в его голосе уже не было бессильной злости. Была холодная, спокойная убеждённость. Та самая, с которой он выходит на решающие вбрасывания.— Возможно, однажды узнают, — ответила я. — Но это будет уже не их заслуга. И не их победа.

Он пошёл на кухню, поставил чайник. Простой, бытовой жест. Ритуал возвращения к нормальной жизни. К нашей жизни. Которая, как оказалось, и была той самой нерушимой скалой. Не карьера. Не контракт. А вот это — умение вместе пережить удар. И встать. И заварить чай. И смотреть не назад, на закрытую дверь, а вперёд — на новые, пусть пока ещё неясные, горизонты. Вместе.

Глава 96. Тим

Раздевалка «Дьяволов» после предсезонной тренировки — это территория чистого выживания. Воздух густой от пота, аэрозольной пены, ментоловой мази и историй. Кто-то кряхтя снимает щитки, кто-то пялится в телефон, кто-то с хрустом втирает лосьон в плечи. Фоном гремит какой-то рэп из портативной колонки.

Я ждал, пока затихнет самый громкий гам. Стоял у своего шкафчика, опираясь на клюшку, как на трость. Я не планировал этого. Но слова, горячие и тяжёлые, как расплавленный металл, подступали к горлу сами. Нельзя было их держать в себе. Потому что это была не только моя проблема. Это касалось нас всех. Касалось самой души этого места.

Я стукнул рукоятью клюшки по металлическому шкафчику. Глухой, резкий звук заставил всех вздрогнуть и обернуться.— Эй! На минуту тишины.

Музыку выключили. Уставились. Алекс Пресс, мой партнёр по звену, поднял бровь. Дин отложил телефон. Тренерский штаб уже разошёлся, мы были одни.

— У меня есть что сказать, — начал я, и голос прозвучал хриплее, чем я хотел. — Не по делу тренировки. По делу команды. Нашей команды.

Я обвёл взглядом знакомые лица. Ребята, с которыми я прожил сезоны побед и поражений.— Вчера уволили Ану. С предсезонных сборов. Контракт не продлят.

Тишина стала ещё гулче. Кто-то перестал перематывать бинты. Кто-то выпрямился.

— Да ну, серьёзно? — первым выругался Буш, наш голкипер. — За что? Она же гений!— Формально — «исключение конфликта интересов», — выпалил я, и эти корпоративные слова прозвучали здесь, среди запаха крови и пота, особенно похабно. — Неформально — потому что она со мной. Потому что новые шишки наверху боятся, что её присутствие создаёт «риски». Что она через меня что-то будет лоббировать. Что мы поругаемся, и это повлияет на мою игру. — Я сделал паузу, давая словам осесть. — Они вышвырнули лучшего артиста в лиге, потому что она... моя девушка.

Раздался вздох, ещё пара матерных восклицаний. Дин скрестил руки на груди. Его лицо, обычно непроницаемое, было хмурым.— Это грязно, — коротко бросил он.

— Это не просто грязно, — вступил Алекс. Он откинулся на спинку скамьи, его глаза, быстрые и умные, блестели. — Это тупо. Её шоу — это часть нашего дома. Часть нашего преимущества. Ты выходишь на лёд, а тебя встречает такой грохот и свет, что у соперника ещё до вбрасывания пульс зашкаливает. И они это... вырезали. Как аппендикс.

— Они вырезали часть семьи, — тихо, но чётко сказал Джейк, один из молодых защитников, которого Ана как-то выручила, помогла с билетами для младших братьев. — Она же для всех старалась. Не только для тебя, Тим. Для всех.

Именно это и било по больному. Ана никогда не была «девушкой Тима» здесь, на арене. Она была своей. Помогала, подбадривала, вникала в проблемы, от неё пахло не пафосом, а работой и энтузиазмом.

— Я не собираюсь устраивать бунт, — сказал я, глядя на Андерса. — Не собираюсь выходить с плакатом. Она сама запретила. Сказала, любая наша реакция — это козырь для них. Подтверждение, что они были правы, видя угрозу.

— Так что же? Молча смотреть? — проворчал кто-то с дальнего конца.

— Нет, — я покачал головой. — Не молчать. Просто... помнить. Они показали нам сегодня, как они на самом деле видят этот клуб. Не как семью. Не как команду. А как набор активов и потенциальных рисков. Ану они сочли риском. Кто следующий? — Я посмотрел на Нейта, нашего ветерана, у которого в этом году истекает контракт и который позволяет себе критиковать тренерские решения. На молодого талантливого парнишку, у которого вспыльчивый характер. — Они начали с неё. Потому что она была самым мягким и самым безоружным человеком. Но логика у них ясная: всё, что не вписывается в их стерильную картинку — лишнее.