Завтра его поглотит другой мир. Но сегодня, здесь, на нашем крошечном, затерянном в небе балконе, мы заложили последний камень в ту самую «тихую скалу», о которой он говорил. Она не была нерушимой от природы. Её нужно было строить и защищать каждый день. Но у нас теперь были инструменты. И бесконечный запас маминого варенья для подкрепления духа.

Сезон приближался. Но мы были готовы. Потому что наша главная тренировка — тренировка на выживание в роли самих себя — уже шла полным ходом.

Ад предсезонных сборов «Дьяволов» гудел не только на льду. Он выплескивался во все уголки арены, включая мою территорию — пустую, залитую рабочим светом секцию трибун, которую мы превратили во временную репетиционную залу. Воздух здесь был густым не от хлорки, а от пота, пыли и сосредоточенной ярости.

Я ставила новый номер. Не милое попурри для фанатов, а жесткий, резкий, почти боевой танец под промышленный бит, который должен был сопровождать выход команды в решающих матчах. Мне нужна была хореография, похожая на выверенный удар клюшки — молниеносный, безжалостный, красивый в своей смертельной точности.

«Стоп! — мой голос, срываясь на хрипоту, эхом отозвался под сводами. — Майя, с третьей позиции, не с пятой! И бросок головы резче! Здесь не балерины, здесь воины! С пятого, поехали!»

Музыка ударила снова. Четверо танцоров в чёрном, с лицом, закаменевшим от напряжения, выложились в полную силу. Я стояла спиной к пустым трибунам, ловила каждое движение, каждую долю секунды опоздания. В руках у меня был планшет с таймингом, но я уже знала его наизусть. Это должно было стать гимном. Моим гимном этому сезону.

Именно в этот момент, когда бит достиг кульминации, а группа синхронно рухнула в финальную, сокрушительную позу, из темноты прохода на трибуны вышел Майкл Росс.

Он не аплодировал. Он стоял, заложив руки в карманы дорогих слаксов, и его лицо в полумраке было похоже на маску. Танцоры, запыхавшиеся, удивлённые, замерли в своей позе, глядя на него, потом на меня.

«Десять минут перерыва, — бросила я им, не отводя глаз от Майкла.

Они, сбитые с толку, потопали к своим сумкам. Я подошла к краю площадки, вытирая шею полотенцем.

— Майкл, у меня репетиция в самом разгаре, — сказала я, стараясь, чтобы в голосе не дрогнуло раздражение. — Если это про бюджет на дым-машины...

— Ана, — он перебил меня. Один только тон заставил моё сердце упасть куда-то в пятки. — Мне нужно поговорить с тобой. Наедине. Сейчас.

Я кивнула, жестом показала ему пройти за кулисы, в узкую служебную комнатку, заваленную костюмами и бутылками с водой. Дверь закрылась, отрезав звуки из зала. Здесь пахло пылью, тканью и моим собственным, резким от адреналина потом.

— Что случилось?» — спросила я, уже зная, что ничего хорошего.

Майкл не стал ходить вокруг да около. Он выглядел так, будто его самого только что ударили в живот.

— Ана. Только что... мне позвонили из главного офиса. Из нового совета директоров. Он сделал паузу, собираясь с силами. Они приняли решение. Твой контракт... его не продлят.

Слова повисли в липком, душном воздухе комнаты. Я их слышала, но мой мозг, ещё секунду назад просчитывавший на шесть тактов вперёд движения четырёх человек, отказался их обрабатывать.

—Что? — это было не слово, а выдох.

— Не продлят, — повторил он, и в его голосе прозвучала металлическая горечь. — Решение окончательное. Оно пришло сверху. Мне... мне приказали сообщить тебе.

Я прислонилась к стойке с костюмами. Каркас подо мной дрогнул.

— Майкл, — начала я, чувствуя, как во мне закипает что-то холодное и острое. — У нас через неделю первое предсезонное шоу. Я отвечаю за весь креатив. За всю хореографию. За свет, за музыку. Я...

— Я знаю!» — его голос сорвался на полуслове. Он сжал кулаки, и я впервые увидела, как у этого всегда собранного, циничного профессионала дрожат пальцы. — Ты думаешь, я не знаю? Ты за последний год подняла предматчевые шоу на уровень, о котором мы и мечтать не могли! Ты не сотрудник, Ана. Ты — дух этого места. И именно поэтому... именно поэтому они хотят тебя убрать.

— Почему? — выдохнула я. Хотя уже догадывалась. Догадывалась по тому, как он не смотрит мне в глаза.

— Новые акционеры. У них... новая философия. "Стрижка газона". Убрать всё, что может колоться. Всё, что создаёт даже тень личной заинтересованности». Он наконец поднял на меня взгляд. В его глазах было не сожаление, а ярость. Бессильная, унизительная ярость. «Ты встречаешься с Тимом Ридом. Для них это — конфликт интересов. Риск для репутации. Они не хотят, чтобы кто-то мог шепнуть на ухо их звезде. Они хотят стерильной, предсказуемой среды. Где всё контролируется контрактами, а не... чувствами.

Я стояла и чувствовала, как гнев медленно вытесняет из меня первоначальный шок. Он не превращался в истерику. Он кристаллизовался во что-то твёрдое, неумолимое.

— Они увольняют меня, потому что я люблю Тима? — спросила я тихо.

— Они увольняют тебя, потому что ты стала слишком важной частью его мира. И их мира. И они не могут это контролировать. Им проще вырезать.

— Когда? — снова один слог, острый, как лезвие.

— Формально — с окончанием контракта через месяц. Но... — он замялся, и это «но» было хуже всего. — Но тебя отстраняют от работы немедленно. Твои репетиции... их ведёт с завтрашнего дня Мэри. Твой пропуск деактивируют сегодня в 18:00.

Сегодня. Меня вышвыривали с моей же территории. С моей репетиции. Из моего шоу. Прямо сейчас.

За дверью послышались сдержанные голоса, смех танцоров. Моих танцоров. Которые ждали, когда я выйду и продолжу выжимать из них душу для этого идеального номера.

Я выпрямилась. Отбросила полотенце.

— Хорошо, — сказала я. — Я поняла.

Майкл смотрел на меня с недоверием. — Ана, я... я буду бороться. Я подам..

— Не надо, — перебила я его. — Не трать политический капитал. Их решение принято. Я его принимаю.

Я обошла его и открыла дверь. Выйдя в зал, я увидела, как четверо моих ребят замолчали, уловив что-то в моей позе, в моём лице.

— Репетиция окончена, — сказала я громко, ровно. — Спасибо за сегодня. Вы молодцы.

— Но, Ана, мы ещё не... — начала Майя.

— Всё, — я не позволила ей договорить. — Проект... приостановлен. Всем спасибо.

Я не стала смотреть на их растерянные лица. Я повернулась, прошла через пустые ряды трибун, мимо призраков будущих аплодисментов, которые теперь никогда не прозвучат для моего номера.

По дороге в раздевалку я прошла мимо стеклянной стены, за которой шла тренировка «Дьяволов». Там, среди десятков одинаковых красных свитеров, я мгновением выделила его — Тим. Он отрабатывал силовые приёмы у борта, сосредоточенный, поглощённый своим миром. Миром, который только что безжалостно вытолкнул меня за свои пределы.

Я не остановилась. Я пошла дальше. У меня не было слёз. Была только одна, чёткая мысль: они отняли у меня сцену. Хорошо. Но я — не только режиссёр. Я — артистка. А артисту нужна только одна вещь, чтобы выступать. Публика. И я найду новую. Или создам её сама.

Я дождалась его в нашей квартире. Не в его — в нашей. И это осознание сейчас было как кость в горле. Наш балкон с неуклюжими ящиками и жалкой зеленью, наш диван, на котором я сидела, обхватив колени, наш запах — смесь его лосьона после бритья, моих ароматических свечей и вечного подгоревшего тоста.

Я не плакала. Я жгла. Изнутри. Каждая клетка была пропитана холодной, ясной яростью. Я не собиралась устраивать сцену. Только факты. Как отчёт.

Ключ щёлкнул в замке. Он вошёл с привычным стуком клюшек об пол в прихожей, с тяжёлым, усталым вздохом, который выдыхали все игроки после сборов.— Ана? Я дома. Ты где?— В гостиной.Он появился в дверном проёме, ещё в спортивном костюме, с мокрыми от душа волосами. Его улыбка, широкая и уставшая, замерла, едва коснувшись губ. Он считывал обстановку мгновенно. Как позицию на льду.— Что случилось?