Через некоторое время он замечает меня. Не вздрагивает. Просто прекращает бросать и катится к моему борту. Останавливается в метре.— Рид.— Фрост. Рано.— Бесполезно сидеть дома, — говорит он, делая глоток из бутылки. Его взгляд скользит по мне. — Мысли мешают?— Некоторые, — честно признаюсь.— Ошибки вчерашние?Я киваю.

Он качает головой, почти с одобрением.— Хорошо. Значит, голова работает. — Он откатывает назад, снова подбирает шайбу. — Их второй номер, Хейз. Вчера ты его провёл на втором голе, но в первом периоде он три раза обыгрывал тебя на фланге. Он левша, но любит уходить на правый крюк, чтобы бросить с удобной. Не давай ему этого пространства. Прижимай к борту. Заставь играть неудобной.

Он говорит не как тренер, который учит. Как аналитик, который делится выводом. И этот вывод попадает точно в цель. Я вспоминаю те эпизоды. Да, Хейз. Он действительно всё время норовил уйти вправо.— Понял, — говорю я.— И ещё, — Дин делает очередной бросок, шайба со звоном бьётся о перекладину. — Не ищи лишней грубости. Они будут провоцировать. Особенно Гловер после вчерашнего. Игнорируй. Пусть тратят силы на штрафы. Наша сила — в дисциплине и скорости. А не в мордобое.

Он говорит это, и я понимаю, что он провёл этот утренний сеанс не просто для себя. Он, в своём ледяном, неличном стиле, проводит разбор полётов. Со мной. Потому что я — часть системы, и мои сбои — угроза системе.— Спасибо, — говорю я.— Не за что. Это моя работа, — отрезает он и снова уходит в глубину льда, продолжая свою методичную стрельбу.

Я ещё немного сижу, переваривая его слова. Потом встаю и иду в раздевалку. Уже не просто так. С конкретными мыслями. С планом.

Остаток дня пройдёт в лёгкой, восстановительной тренировке, в разборе видео, в тишине. Но самое главное уже случилось. Я провёл утро с ней, в нашем общем, тихом мире. А потом получил чёткие, холодные инструкции от главного механика нашей машины. И теперь, с этой странной, двойной уверенностью — тёплой от неё и стальной от него — я чувствую себя готовым не просто выйти на лёд. Владеть им. Снова.

Глава 61. Ана

День после первой победы в плей-офф был похож на вдох после долгой задержки — глубокий, сладкий, но с лёгким головокружением от смены давления. Я пришла в зал, ожидая привычной взбучки от Мэри, её саркастичных замечаний о моей «стальной улыбке». Но зал был пуст. Только она сидела на стуле в центре, глядя куда-то в пространство перед собой, и на её лице не было обычной ярости. Была усталость. Не физическая. Стратегическая.

— Садись, Ана, — сказала она, не глядя на меня.

Я села на пол напротив, поджав ноги. Тишина тянулась непривычно долго.

— Они выиграли один матч, — наконец заговорила Мэри. Её голос звучал низко, без обычной огранки. — Один. Впереди — чёрт знает сколько. Может, две недели. Может, месяц. А может, — она посмотрела прямо на меня, — всё закончится в следующий четверг.

От её слов по спине пробежал холодок. Мы все жили от игры к игре, не позволяя себе заглядывать дальше. А она уже смотрела на финишную черту, которая могла оказаться в двух шагах.

— Но мы, — она ткнула пальцем себе в грудь, а потом в мою, — мы должны быть готовы ко всему. К долгой войне. И к... внезапной капитуляции.

Она встала и начала медленно ходить по залу, её шаги отдавались гулким эхом.

— Шоу на игру — это тактика. Точечный удар. А нам нужна стратегия. На весь оставшийся путь. И на его конец. Победоносный или... не очень.

Она остановилась передо мной.— Я хочу сделать не просто выходы. Я хочу сделать историю. Целую программу. Несколько песен, которые поведут зал от первой игры плей-офф до... до последней. Каким бы он ни был. Чтобы даже если всё рухнет, у людей осталось в памяти не чувство провала, а чувство... пути. Борьбы. До самого конца.

Идея была такой огромной, такой всепоглощающей, что у меня перехватило дыхание. Это был уже не перформанс. Это был эпос.

— Но для этого, — продолжала Мэри, — мне нужен не просто твой голос. Мне нужен звук. Настоящий. Живой. Глубокий. Тот, который бьёт в грудину и заставляет сердце подстраиваться под свой ритм.

Она достала телефон, прокрутила его и протянула мне. На экране было два контакта.— Джеймс Ллойд. Ударные. Играл в «Steel Pulse», сейчас на фрилансе. Мэттью "Мэтт" Восс. Электрогитара. Работал с половиной инди-групп в городе. Они оба — гении в своём деле. И оба... немного сумасшедшие. Как и мы все тут.

Я смотрела на имена, и в голове уже начали рождаться звуки. Не синтезированный бит, а настоящий, рвущийся удар барабана. Не записанный гитарный рифф, а живой, пронзительный вой струн, который можно было бы направить, как луч.

— Моя задача — хореография, концепция, общая картина, — сказала Мэри, забирая телефон. — Твоя — музыка. Ты будешь связующим звеном. Ты знаешь, что нужно команде. Что нужно этой арене. Ты чувствуешь её пульс. Ты встретишься с ними, объяснишь, что нам нужно. Создашь с ними материал. Не просто аранжировку. Саундтрек к нашей войне.

Она говорила, а я уже слышала это. Первая песня — как «Dotter», но... мощнее. Обманчивый вход, а потом — удар, сметающий всё на своём пути. Что-то для середины серии, когда силы на исходе — медленное, гипнотическое, на грани отчаяния и надежды. И финал... Финал должен был быть таким, чтобы от него дрожали стены. Победный гимн или... реквием. Но в любом случае — оглушительный.

— Я... я не знаю, смогу ли, — прошептала я, но в голосе не было сомнения. Был трепет.— Сможешь, — отрезала Мэри с той самой, старой уверенностью. — Потому что иначе зачем я тебя вообще терплю? Ты не просто певица, Джонс. Ты — дирижёр эмоций. Пора дирижировать оркестром побольше.

Она назначила первую встречу на завтра. В подвальной студии в старом промышленном районе, которую Джеймс арендовал под репетиции. «Там можно орать, бить во что попало и никто не вызовет копов», — сказала Мэри своим обычным, бесстрастным тоном.

Я вышла из зала, и мир вокруг казался другим. Больше не было просто «следующей игры». Была миссия. Страшная, амбициозная, почти невозможная. Создать что-то, что переживёт сам сезон. Что останется в умах и сердцах, независимо от того, поднимут ли «Дьяволы» над головой тяжёлый, Кубок, или разойдутся по домам с пустыми руками.

Я шла по пустому коридору, и в голове уже звучали накладывающиеся друг на друга ритмы — стук коньков, свист клюшек, удары барабанов, рёв толпы и мой собственный голос, плывущий поверх этого всего. Теперь мне предстояло найти два других голоса, которые смогли бы превратить этот шум в музыку. В нашу музыку. В музыку пути, который мы все вместе прошли. До самого конца. Какой бы он ни был.

Студия была не подвалом, а продолжением их личности — таким же прямым, шумным и немного хаотичным. Джеймс, за своей внушительной, но потрёпанной барабанной установкой, оказался невысоким коренастым парнем с взрывом тёмных кудрявых волос и быстрыми, весёлыми глазами. Ему было двадцать пять, и энергия от него исходила почти осязаемая, как жар от раскалённого мотора. Мэттью, прислонившийся к стене с гитарой наперевес, был его полной противоположностью — высокий, худой, с острыми скулами и спокойным, оценивающим взглядом. Тот же возраст, но другая вселенная. И в то же время — одно целое.

— Привет, Ана, — сказал Джеймс, его голос оказался удивительно мягким, почти бархатным, контрастируя с его неугомонными движениями. — Мэри намекала, что ты собираешься устроить тут нечто эпическое. Мы только за. Надоело играть на свадьбах и в пабах.

— Если это будет эпично, то это уже не для пабов, — сухо добавил Мэттью, пожимая мне руку. Его рукопожатие было крепким и быстрым, как удар медиатора по струне. — Показывай, что у тебя. Без вступления.

Разницы в возрасте не было. Не было и дистанции «заказчик-исполнитель». Мы были тремя людьми на одном поле, с одним вопросом: «Что мы можем создать?» Я почувствовала это сразу, как только включила «Bad Romance» в кавер-версии Halestorm. Джеймс не просто слушал — его тело стало продолжением музыки. Плечи дёргались в такт, нога отбивала ритм по педали бас-бочки, которой ещё не было под ногой. Мэттью же стоял недвижимо, только его глаза сузились, будто он сканировал трек на молекулярном уровне, раскладывая его на составляющие: гитара, бас, ударные, вокал.