— О, вот это да, — выдохнул Джеймс, когда трек закончился. — Это не песня. Это — высадка десанта. С такой и начинать.— Начинать-то с чего? — Мэттью оторвался от стены и сделал пару шагов. — У тебя есть план или просто набор крутых треков?

И тут я вывалила на них всё. Не как на подчинённых, а как на соратников. Про сезон «Дьяволов». Про падения и взлёты. Про ледяную ярость, которую нужно было передать, и про ту хрупкую, обжигающую уязвимость, что прячется под бронёй.— Мне нужно не шоу, — сказала я, глядя то на одного, то на другого. — Мне нужна дуга. От первого крика до последнего выдоха. Каким бы он ни был.

Наступила пауза. Потом Мэттью кивнул, коротко и чётко.— Понял. Значит, строим историю. С началом, серединой и концом.— С эмоциональным взрывом посередине, — весело уточнил Джеймс, уже листая плейлист на своём телефоне. — Окей, после вторжения... давление. Все смотрят. «All Eyes On Me». Можно сделать это мрачным, гипнотическим. Как ловушку.— Я уже слышу басовую линию, — сказал Мэттью, беря гитару и извлекая несколько низких, гудящих нот. — Что-то такое. Давящее. Без выхода.— А потом — БАМ! — Джеймс вскочил и отбил дробь по воображаемым тарелкам. — Готовность к войне! Взрыв! «Ready for War»! Тут я разорвусь!

Мы говорили нараспев, перебивая друг друга, но не перекрикивая. Я пела фрагменты a cappella, показывая, где нужен надрыв, а где — ледяной шёпот. Мэттью подхватывал на гитаре, находя удивительно точные, нервные рифы, которые раскрывали песню с новой стороны. Джеймс аккомпанировал нам тихими, сложными ритмами на рабочем барабане, его пальцы летали с невероятной скоростью.

— А вот здесь, — я сделала паузу, когда мы дошли до середины списка, — нужно что-то... обжигающее. После всей этой брони — просто голый нерв. «I Am».— Контраст, — мгновенно откликнулся Мэттью, меняя тональность на гитаре на что-то более акустическое, но не менее напряжённое. — Резко сбавляем темп, но не интенсивность. Интенсивность уходит внутрь.— И потом — взрыв, — продолжил Джеймс, его глаза горели. — Не физический, а эмоциональный. Катарсис. «Beggin'». Но не с мольбой, а с... яростью. С вызовом.— Да! — вырвалось у меня. — Как будто ты на пределе, и из этого предела рождается новая сила. И сразу, на этой волне — «Fear for Nobody». Уже без страха. Только чистая агрессия.— А кульминация... — Мэттью задумался, перебирая струны. — Должна быть не о победе. О силе. О той, что остаётся, когда всё отдано. «Little Girl Gone». Это же про трансформацию.— Мощно, — присвистнул Джеймс. — И финал? После такой мощи нельзя просто «досвидания».— Финал должен быть... лёгким, — сказала я. — Но не простым. Освобождающим. С горьковатой сладостью и безумием внутри. «Honey». Как будто после битвы ты выпиваешь что-то крепкое, усмехаешься и идёшь дальше.

Мы замолчали, осознавая масштаб. Восемь песен. Восемь разных состояний, которые должны были сложиться в единое, живое полотно.— Вау, — тихо сказал Джеймс, откидываясь на спинку стула. — Мы только что придумали, по сути, рок-оперу для хоккейной арены.— Не оперу, — поправил Мэттью, но в его глазах читалось то же возбуждение. — Эпос. В современной обработке. — Он посмотрел на меня. — Ты серьёзно готова на это? Это выжмет из тебя всё.— Я готова, если вы готовы, — ответила я, не колеблясь.— О, мы всегда готовы к эпическому взрыву, — засмеялся Джеймс, вставая и протягивая руку для высокого пяти. Я шлёпнула по его ладони, потом так же — по протянутой ладони Мэттью. Это был не договор. Это было братание. Трое одержимых, нашедших друг друга.

— Ладно, — сказал Мэттью, уже записывая что-то в блокнот. — Завтра в это же время. Я приду с набросками аранжировок для первых трёх треков. Джеймс, подумай над ударными для «War» и «Little Girl Gone». Аня... отдохни связки. Потому что с завтрашнего дня мы будем рвать их в клочья. В хорошем смысле.

Я вышла из студии, и городской воздух после спёртой атмосферы бетонного гаража показался невероятно свежим. В ушах стоял гул от нашего совместного творческого безумия, но в груди было спокойно. Я смотрела на список песен в телефоне, и теперь каждая строчка дышала, пульсировала, звала к жизни.

У меня появились не просто музыканты. Появились соавторы. Люди моего поколения, моей одержимости, моего понимания, что искусство должно бить наотмашь, даже если это искусство для спортивной арены. И вместе мы собирались создать нечто, что переживёт и победные сирены, и горечь поражений. Мы собирались создать саундтрек к нашей с ними, общей, выстраданной правде. И это было страшнее и прекраснее всего, что я делала до этого.

Тим вернулся поздно, когда город уже утонул в синих сумерках, а я, сидя на кухонном острове, в сотый раз прокручивала в голове наброски Мэттью к «All Eyes On Me». Я слышала, как ключ щёлкнул в замке, как тяжёлые шаги замерли в прихожей. Он стоял там, скинув куртку, и я чувствовала его взгляд на своей спине.

— Земля Ане, — сказал он наконец, его голос был хриплым от усталости, но в нём не было напряжения. — Приём.Я обернулась. Он стоял, прислонившись к косяку, и смотрел на меня. На его лице читалась та же глубокая, мышечная усталость, что и у меня, но под ней — странное, почти мирное спокойствие. Мы оба сегодня выложились. Он — на льду, я — в звуках.

— Как дела на фронте звуковых волн? — спросил он, подходя и целуя меня в макушку. Его губы были прохладными.— Эпический взрыв в стадии разработки, — выдохнула я, откладывая телефон. — В прямом смысле. Мы с парнями сегодня чуть не разнесли студию. В хорошем смысле.

Он фыркнул, доставая из холодильника бутылку воды.— Парни? Мэри приставила к тебе охрану?— Музыкантов. Джеймс и Мэттью. Барабаны и гитара. Мы... — я запнулась, пытаясь найти слова. — Мы не просто песни подбираем. Мы строим целую историю. От и до. На восемь треков.

Тим присел на соседний табурет, выпил половину бутылки залпом.— Восемь? На весь плей-офф?— На весь путь. Какой бы он ни был. — Я посмотрела на него. — Это будет... не просто шоу перед игрой. Это будет как... саундтрек. К нашей борьбе. К вашей борьбе.

Он молчал, переваривая. Его взгляд блуждал по моему лицу, по моим рукам, сжатым вокруг кружки с остывшим чаем.— Ты серьёзно в это погружаешься, — констатировал он. Не вопрос. Констатация.— Да. Потому что иначе нет смысла. Иначе я просто декорация. А я не хочу быть декорацией. Я хочу быть... частью повествования.

Тим медленно кивнул. Он понимал. Он сам сейчас был частью другого повествования — жёсткого, мужского, на грани физического срыва. Но суть была та же: быть не винтиком, а автором.— И что за история? — спросил он тихо. — Если не секрет.

Я взяла телефон, открыла список. Прошлась по нему пальцем.— Начинаем с вызова. «Bad Romance» — вломиться и заявить о себе. Потом давление, контроль — «All Eyes On Me». Потом точка кипения — «Ready for War». Потом... срыв. Обнажение. «I Am». Потом отчаяние и ярость — «Beggin'». Потом бесстрашие — «Fear for Nobody». Потом сила, которая приходит после всего этого — «Little Girl Gone». И в конце... лёгкость. Освобождение. «Honey». Как глоток после долгой битвы.

Я говорила, а он слушал, не перебивая. Его взгляд стал отстранённым, будто он примерял эти состояния на себя, на свою команду.— «I Am»... — повторил он. — Это про... усталость? Когда уже не можешь?— Про то, что остаётся, когда снимаешь всю броню. Про ту самую, обжигающую правду о себе. Которая и есть самая большая сила.

Он снова кивнул, потянулся через столешницу и взял мою руку. Его ладонь была шершавой, тёплой, настоящей.— А «Little Girl Gone»... это про тебя, да? — спросил он, глядя мне прямо в глаза.Меня ёкнуло внутри. Он прочитал между строк. Как всегда.— Про ту, которой я была. И про ту, которой стала. Да.

Он поднёс мою руку к своим губам, поцеловал костяшки пальцев.— Мне нравится эта история. Она честная. — Он замолчал, его взгляд стал тяжёлым, задумчивым. — Знаешь, сегодня на разборе Брукс показывал нам момент, где Дин просто замер в обороне, пропустил двоечку мимо, и они чуть не забили. Все думали — ошибка. А он потом сказал: «Я их заставил думать, что есть слабое место. Они клюнули. И полезли туда, куда я их ждал». Это ведь тоже... история. Только рассказанная на льду.