Папа, Дэвид, появился на пороге в заляпанных краской штанах и старой футболке. Его лицо, обычно серьёзное на работе, светилось широкой, немного виноватой улыбкой.— Ну что, сынок? Ана? Извините, запах. Балкон доделывал. Ну-ка, покажись, — он отступил на шаг, оглядывая меня. — Крепкий. Отдохнувший. Видно, что не на диване валялся.— Дрова колол, — сказал я, и почувствовал странную гордость, как будто сообщил о важном достижении.— Вот это дело! — папа одобрительно хлопнул меня по плечу. — Мужику всегда полезно. Руки помнят.

Обед был шумным, душевным и невероятно вкусным. Никаких порционных изысков. Большая миска картошки с тушёнкой, салат в фаянсовой плошке, мамины солёные огурцы хрустели на всю кухню. И, конечно, пирог. Яблочный, с той самой корицей.

— Ну, рассказывай, — сказал папа, отодвигая тарелку. — Как оно, на даче? Неужто понравилось колоть дрова ?В его голосе не было насмешки, а было искреннее любопытство человека, который сам всю жизнь работал руками.

Я рассказывал. О топоре, о медитативном стуке, о том, как учился резать морковь кубиками под присмотром Татии. Родители слушали, перебивая, задавая вопросы, смеясь.— Морковь кубиками! — фыркнула мама. — Я его двадцать лет учила картошку нормально почистить! Видно, нужен был строгий учитель со стороны.— Он старательный, — вступилась Ана, и её защита меня от моей же матери заставила меня расплыться в глупой улыбке. — У него руки умные.

После обеда папа позвал меня «посмотреть балкон». Код для мужского разговора. Мы вышли. Он закурил (строго на балконе, мама не пускает в дом), протянул пачку мне. Я отказал.— Бросил? — удивился он.— Не начинал, в команде нельзя, — соврал я. На самом деле, мне просто не хотелось. В Джонсленде как-то само отпало.— Правильно, — кивнул папа. Помолчал. — Она — твоя. Настоящая. Видно по всему. Не ломает комедию, не заискивает. Работает на кухне, как своя. И смотрит на тебя... — он поискал слова, — не как на картинку из спортивных новостей. А как мать на тебя смотрит, когда ты не видишь. С заботой.Он сделал последнюю затяжку, потушил окурок.— Держись за неё, сынок. Такие не каждый день встречаются.

Вечером мы все вчетвером смотрели старый комедийный сериал в гостиной, устроившись на потертом диване. Мама вязала, папа что-то ворчал на героев, Ана смеялась тем беззвучным, счастливым смехом, от которого щёки становятся яблочками. И я сидел, обняв её за плечи, и чувствовал, как два мира — шумный, пахнущий хоккеем Чикаго и тихий, мудрый Джонсленд — нашли точку соединения вот здесь, в этой самой обычной, тёплой, пахнущей пирогом квартире. Они не конкурировали. Они дополняли друг друга. Один давал крылья, другой — корни.

Перед сном, в моей старой комнате, теперь превращённой в кабинет-гостиную с раскладным диваном, Ана сказала, уткнувшись носом мне в грудь:— Они чудесные. Простые. Настоящие. И они тебя так любят, Тим. Без всяких «но» и «должен».— А ты? — спросил я, уже почти засыпая.— А я теперь часть этого, — прошептала она. — И это почётнее, чем любая премия.

Утром мама, провожая нас, нагрузила полную сумку еды: пирог, котлеты, соленья.— Чтобы не голодали там, в своей стеклянной высотке! — приговаривала она. — И приезжайте чаще! Балкон ещё не покрашен до конца, Тимми, будешь помогать!

Когда мы выезжали со своей улицы, я посмотрел в зеркало заднего вида. Они стояли на крыльце, мама махала платочком, папа — просто рукой. И на душе у меня было тихо и светло.

Не было пропасти. Не было войны миров. Была просто ещё одна точка опоры. Не такая эпическая, как скала Джонсленда, но не менее прочная. Свой причал. И теперь у меня их было два. И от этого чувства я был готов горы свернуть. Или, по крайней мере, выиграть новый сезон. Ради них. Ради нас.

Глава 95. Ана

Возвращение было не на новую территорию. Возвращение было домой. В нашу квартиру, где за год мои книги потеснили его спортивные альманахи на полках, а кривой керамический горшок с кактусом стоял на том же столе, что и его кубок за самый ценный игрок. Мы ввалились внутрь, сбросили сумки в прихожей в уже сложившийся хаос из пары его кроссовок и моих балеток, и я, не думая, потянулась к выключателю — не того яркого верхнего света, который он любил, а торшера и гирлянды в фикусе, которые стали нашим компромиссным «вечерним режимом».

Воздух был знакомым. Пахло не только им, но и мной — моим чаем с бергамотом, воском для дерева, которым я натерла пол перед отъездом, и едва уловимо — забытым в мусорном ведре бананом. Это был не его запах и не мой. Это был наш. Застоявшийся за недели отсутствия, но безоговорочно родной.

Тим прошел прямо на кухню, к кофемашине, с которой у него был сложный, почти мистический ритуал.— Боже, как я скучал по тебе, — пробормотал он аппарату, и я рассмеялась.Это был наш ритуал. Возвращение к кофе, к своему стулу у окна, к заведенному порядку вещей.

Но за сытным, земным уютом Джонсленда эта наша отлаженная жизнь вдруг показалась... тонкой. Хрупкой. Как красивая, но не совсем тёплая накидка. Всё было на своих местах, но теперь я везде видела отголоски его «прошлой» жизни: суперсовременную кухню, купленную для человека, который не готовит; дизайнерский диван, слишком жёсткий для вечерних чтений; целую стену, посвящённую хоккею. Наша жизнь здесь за год стала комфортным сплавом, но основой оставался он. Его мир. Его ритм.

И этот ритм напомнил о себе на следующее утро. Не звонком, а будильником на его телефоне — не обычным, а тем, особым, предсезонным. Резким, безжалостным. Он выключил его одним движением, не открывая глаз, и глубоко вздохнул. Вздох был не сонный, а тяжёлый. Как у солдата, узнавшего о подъёме перед битвой.

— Брукс? — спросила я, уже зная ответ.— Расписание пришло ночью, — он сел на кровати, спиной ко мне. Его плечи, расслабленные за две недели, уже были напряжены, собранны. — Через три дня. Медицина, тесты, замеры. Потом сбор. Потом лагерь. Потом...Он не договорил. «Потом» — это был целый сезон. Девять месяцев адского графика, перелётов, давления, прессы. Девять месяцев, когда он будет принадлежать не себе и не мне, а команде, льду, трибунам.

Раньше этот момент наполнял меня тихой паникой. Сейчас я смотрела на его спину, на знакомые веснушки на плечах, и чувствовала не страх, а ответственность. И странную решимость.

Я встала, обошла кровать и села напротив него, взяв его лицо в ладони.— Слушай сюда, Рид, — сказала я тихо, но твёрдо. — Ты привёз сюда Джонсленд. В мышечной памяти. В умении резать морковь и не орать на сломавшуюся газонокосилку. Теперь твоя задача — не дать этому всему здесь... — я обвела рукой комнату, наш шикарный, техногенный мир, — раствориться. Ты входишь в сезон не просто отдохнувшим. Ты входишь в него с тылом. Понимаешь? С фундаментом. Таким, который не треснет от первого же крика Брукса.

Он смотрел на меня, и в его глазах медленно проступало понимание. Он кивнул.— Значит, нужно его укрепить, — сказал он. — Пока есть эти три дня.

И мы начали. Не с похода в спортзал — им он займётся позже. А с обустройства нашей цитадели. Мы не покупали новую мебель. Мы совершили диверсию. Тим сам отнёс на балкон (который был просто стеклянной клеткой с парой шезлонгов) тот самый ящик с инструментами, что пылился в кладовке.— Будем делать ящики для зелени, — заявил он. — Как папа учил.Я сходила в магазин, купила земли, семян, саженцев мяты и базилика. И мы, два взрослых человека — один из которых скоро выйдет на лёд под рёв пятнадцати тысяч человек, — просидели весь день на балконе, пачкаясь в земле, споря о том, как правильно сколачивать доски, и смеясь над кривыми гвоздями.

Мы не готовились к сезону так, как ожидал от него Брукс. Мы готовили крепость. Место, где он сможет прятаться. Где Тим Рид, звезда «Дьяволов», будет просто мужчиной, который поливает свой жалкий огород на 40-м этаже и учится отличать базилик от петрушки.

В последний вечер перед «началом» мы стояли на этом балконе. Город сиял внизу бесчисленными огнями. Было ветрено. Наши ящики, покрашенные в тёмно-синий, выглядели неуклюже и гордо.— Когда всё это станет невыносимым, — сказал Тим, глядя на огни, а не на меня, — я буду вспоминать этот запах. Земли. И твоих рук после сада. И мамин пирог, который ты испёкла вчера.— Я буду печь его каждые выходные, — пообещала я. — А ещё мы будем смотреть самые дурацкие комедии и заказывать слишком острую пиццу. И ты будешь ругаться, что это нарушает твой спортивный режим.— И буду её есть, — он обнял меня, прижал к себе. Его сердце билось ровно и сильно. — Потому что это и есть мой режим теперь. Не просто сон-тренировка-игра. А жизнь. С тобой. Посреди всего этого ада.