Она повернулась и пошла своей лёгкой, быстрой походкой, растворяясь в вечерней толпе. Я стоял ещё какое-то время, чувствуя на губах вкус горького кофе и странное, тёплое спокойствие. Встреча прошла не так, как в моих смутных фантазиях. Было лучше. Было по-человечески. Не было игры, не было наигранности. Были два человека, которые нашли общий язык в тишине и простых словах.

Я засунул руки в карманы и зашагал к своей машине. Завтра — снова лёд, тренировка, работа. Но теперь в этой работе был новый, очень тихий и приятный смысл. И я знал, что Дин на тренировке опять будет смотреть на меня своим колючим, подозрительным взглядом. Но сейчас это меня волновало гораздо меньше. Потому что у меня был свой, только что утверждённый жизнью план. И первая его часть — чашка кофе с девушкой, которая умеет слушать и видеть суть — была выполнена на отлично.

Глава 15. Ана

— Он принёс тебе футболку? В кафе? И вы просто... говорили о его магазине? — Элиза смотрела на меня, как на инопланетянку, разморозившуюся после тысячелетнего сна. Мы сидели в нашем привычном месте в пекарне, и я только что закончила сухой, без эмоциональных всплесков, отчёт о вчерашней встрече.— Ну да. Футболку. Разговаривали. Он оказался очень... нормальным, — сказала я, разламывая круассан.— «Нормальным»? Тим Рид? Тафгай «Дьяволов», который на льду внушает ужас, а в жизни развозит футболки и пьёт американо? Ана, это не нормально! Это чертовски мило и совершенно не вписывается в образ! — Она закатила глаза, но в них горел неподдельный интерес. — И что, он пытался быть романтичным? Делал комплименты?— Нет. Ничего такого. Он рассказал про свой город, про то, почему магазин так назвал. Слушал, когда я говорила о работе. Был... внимательным. Не как парень, который пытается произвести впечатление. А как человек, которому просто интересно.Элиза задумчиво прихлёбывала капучино.— Хм. Интересно. Значит, внутри этого доброго циклопа живёт ещё и философ-предприниматель. Ладно, допустим. А что ты почувствовала? Кроме того, что он «нормальный»?Я замолчала, вглядываясь в свою чашку. Что я почувствовала? Спокойствие. Отсутствие необходимости играть какую-то роль. С ним не нужно было быть ни загадочной художницей, ни восторженной фанаткой. Можно было просто быть собой. Той, кто наблюдает и замечает детали. И он это ценил.

Но было кое-что ещё. Зародившееся вчера вечером, после того, как мы попрощались.— Он сказал одну вещь, — начала я медленно. — Что мой голос помог ему настроиться перед игрой. Что он был не таким, как все, не «заводным», а... настраивающим на свою волну.Элиза приподняла бровь.— Ну, комплимент в его стиле. Не «у тебя красивые глаза», а «твой голос улучшает игровые показатели». Брутально.— Это не комплимент, — перебила я её. — Это было... точное попадание. Он сказал то, что я сама про свой голос чувствую, но никогда не могла сформулировать. Я не хочу орать и зажигать толпу. Я хочу, чтобы меня слушали. Чтобы через тишину в голосе люди находили что-то своё. И он это услышал. Не я сказала — он услышал.

Я отложила круассан, внезапно осознав, что говорю о чём-то очень важном.— И когда он сказал про предматчевые шоу... про то, что моё пение могло бы быть другим... у меня внутри как будто щёлкнуло. Как будто кто-то подал ток на давно забытый механизм.Элиза замерла, её деловая хватка мгновенно активировалась.— Стоп-стоп-стоп. Ты имеешь в виду... выйти на арену? Петь перед матчем «Дьяволов»?Мысль, произнесённая вслух, прозвучала безумно. Но от этого она не стала менее яркой, менее жгучей.— Не «петь перед матчем», — поправила я её. — Создать атмосферу. Дать тот самый момент тишины перед бурей. Не гимн, не хит. Что-то... своё. То, что может настроить не только болельщиков, но и... их. Игроков. Чтобы они выходили на лёд не просто заряженными адреналином, а... собранными. Сфокусированными.

Я говорила всё быстрее, чувствуя, как внутри разгорается та самая искра, о которой я даже не подозревала. Это была не мечта о сцене ради славы. Это было предложение. Конкретная, пугающая и невероятно заманчивая возможность применить свой дар, свой тихий голос, там, где он, возможно, действительно был нужен. Не для развлечения, а для дела.— Боже мой, — прошептала Элиза, глядя на меня расширенными глазами. — Ты серьёзно. Ты хочешь стать... предматчевым ритуалом «Дьяволов».— Я не знаю, хочу ли, — честно призналась я. — Меня пугает одна мысль об этом. Тысячи глаз... этот гул... Но... эта идея. Она не даёт покоя. Потому что она имеет смысл. Больший смысл, чем петь в душном баре для пьяной публики.

Элиза откинулась на спинку стула, её лицо выражало одновременно ужас и восхищение.— Это гениально. И безумно. И, возможно, чертовски провально. Но... — она наклонилась вперёд, — если это сработает, это станет легендой. Не просто выступление, а часть клубной мифологии. «Тихая певица, которая готовит к бою». Ана, ты должна это обдумать. Серьёзно.

Я кивнула. Мысль уже крутилась в голове, обрастая деталями, страхами и этим странным, непобедимым волнением. Тим, сам того не ведая, не просто пригласил меня на кофе. Он бросил семя в благодатную почву. И теперь это семя прорастало буйным, пугающим ростком новой мечты. Мечты, которая была страшнее и реальнее всех моих прежних фантазий. Потому что у неё была конкретная цель, конкретная аудитория и даже, кажется, свой первый, невольный поклонник в лице тафгая под номером 69.

Весь оставшийся день я не могла сосредоточиться на работе. Вместо линий логотипов перед глазами стояла огромная, пустая арена, залитая светом, и тишина, в которую должен был прозвучать первый аккорд. Моей песни.

Глава 16. Дин

Утренний лёд арены «Дьяволов» — это священное пространство до того, как его осквернят тысячи криков. Сегодня он был особенно жёстким, звонким под коньками. Я вышел одним из первых, как всегда. Коньки резали идеальную белую гладь, оставляя за собой параллельные царапины — первые раны дня. Каждый круг, каждый резкий разворот был попыткой вырезать из себя вчерашнюю слабость, ту секунду нерешительности, что стоила нам игры.

Тренер Брукс построил нас для отработки силовых единоборств. «Фрост, с Ридом!» — бросил он, и мы сошлись у борта. Тим был спокоен, как всегда. Его мощь не была агрессивной; она былаприкладной. Когда мы сошлись в корпусе, я почувствовал не ярость соперника, а упругое, непробиваемое сопротивление, как будто я врезался в наклонённый бетонный блок. Он не пытался меня сломить — он просто занимал пространство. Эффективно. Без злобы.

И в его глазах, в момент, когда наши забрала были в сантиметрах друг от друга, я увидел не вызов. Я увидел... отсутствие. Отсутствие той внутренней войны, которая постоянно бушевала во мне. Его тишина была не пустотой после битвы, как я думал раньше. Это была тишина до. Тишина полной готовности. И это бесило.

После отработки, пока мы пили воду, он стоял в стороне, улыбаясь чему-то своему, смотря в телефон. Та же быстрая улыбка, что я ловил накануне. Он получил сообщение. Или сам написал. И от этой простой, человеческой радости что-то едко защемило под рёбрами.

Он двигался по жизни с такой же простой эффективностью, как и на льду. Бизнес. Девушка. Всё чётко, всё на своих местах. А я? У меня был лёд. И был гулкий, выхолощенный дом, куда сегодня, по нашему перемирию, должна была заехать Джулия, чтобы забрать «пару вещей». Какая ирония: у меня не было даже личных вещей, которые можно было бы делить. Всё моё было здесь, в раздевалке, в сумке с экипировкой.

На командном разборе я ловил себя на том, что смотрю не на схемы на доске, а на затылок Рида. Что у него там в голове? Планы по раскладке товара в магазине? Мелодия той песни, что пела она? Простые, земные мысли человека, у которого есть будущее за пределами этих стен.

Брукс рявкнул мою фамилию, заставив вздрогнуть.— Фрост! Ты с нами? Повтори, что будем делать при их прессинге в средней зоне.Я выдавил из себя тактическую формулу, голос прозвучал хрипло. Тим обернулся, мельком глянул на меня. Не с осуждением. С...любопытством. Как будто я был для него не звездой команды, а сложным прибором, который вдруг дал сбой. И это любопытство было в тысячу раз обиднее презрения.