Глава 31. Тим

День игры — это мой рабочий день. Обычный и особенный одновременно. Сегодня он был особенным не из-за «Соколов», не из-за протокола и не из-за очков. Сегодня наша Ана выходила на лёд.

Я видел, как она готовилась утром — тихо, сосредоточенно, с тем же выражением лица, с каким выводила сложные линии в блокноте. Глаза сфокусированы где-то внутри. Я не лез с советами. Просто налил ей чаю и поставил рядом. Она кивнула, не глядя. Этого было достаточно. Её процесс был её священнодействием. Моя задача была — быть тихим фоном. Щитом от внешнего мира.

На арене, перед выходом, я поймал её взгляд из-под трибуны. Она стояла в темноте за бортом, маленькая и хрупкая в своём чёрном платье. В глазах — животный страх. Чистый, неразбавленный. Сердце у меня сжалось. Хотелось выйти, взять за руку и увести. Оградить. Но это был её выбор. Её битва.

И когда она вышла под свет, страх в её глазах погас. Испарился. Осталась только абсолютная концентрация. Та самая, что бывает у лучших снайперов в решающий момент буллита. Тишина в зале стала физической, и я перестал дышать.

А потом она запела.

Я слышал её голос много раз. Но это... это было другое. Это был её голос, умноженный на титаническую силу духа. Он не заполнял арену — он вытеснял из неё всё лишнее, оставляя только суть. Каждое слово было точным, как шайба в «девятке». Чистым, как лёд после заливки. В её пении не было ни капли пафоса или желания понравиться. Была только беззащитная, оголённая правда. И в этой беззащитности заключалась такая мощь, от которой у меня перехватило дыхание.

Я смотрел на неё и чувствовал невообразимую гордость. Не «я сделал это», а «я видел, как ты к этому шла». Я видел сомнения, черновики, ночные бдения. И теперь видел триумф. Мой талисман. Моя Ана. Заставляющая пятнадцатьтысяч человек замереть и слушать её тишину. В этот момент я понял, что готов биться за неё не на жизнь, а на смерть. Не потому что она «моя», а потому что такая красота, такое мастерство и такая сила должны быть защищены. Всегда.

Игра прошла на автомате. Тело работало, голова была в игре, но где-то в самой глубине, под всеми слоями хоккейной злости и инстинктов, горел ровный, тёплый свет — отзвук её голоса. Мы выиграли. Но главная победа, моя личная, случилась на следующий день.

После матча я дал ей время. Знал, что такой выброс энергии опустошает. Нашёл её в коридоре. И замер на пороге, увидев, что с ней говорит Дин. Мой партнёр. Мой друг. В его позе, в сфокусированном внимании, с которым он на неё смотрел, я прочитал не банальный флирт, а то же самое, что бушевало во мне час назад — глубочайшее уважение и потрясение от мастерства. И ревность, чёрная и едкая, которая тут же подняла голову, схлынула так же быстро. Потому что я увидел её лицо. Она улыбалась ему усталой, но профессиональной улыбкой. Той, что дарят коллеге, оценившему твой труд по достоинству. Она была со мной. Всецело. Без сомнений. Дион просто возвращал ей долг — долг восхищённого зрителя.

Я кивнул ему, давая понять, что всё в порядке. Потом всё моё внимание переключилось на неё. На тень под глазами, на лёгкую дрожь в пальцах. Моя работа снова начиналась. Не защитника на льду, а её защитника. Тише, но важнее.

А теперь мы стояли у машины, спрятанной за елью. Контракт, этот тяжёлый кирпич ответственности, лежал на заднем сиденье. И её тихая дрожь после всего пережитого дня была для меня понятнее любых слов. Я взял её за плечи, чувствуя хрупкость костей под моими ладонями, слегка поправил прядь волос.Она вздохнула, и напряжение начало медленно покидать её тело. Я смотрел в её глаза, видел в них отражение заката и усталость, смешанную с облегчением. И что-то ещё. То самое, что висел между нами неделями — тихое, тёплое, неназванное.

Расстояние исчезло само. Без мыслей, без расчёта. Её лицо было так близко, что я видел каждую ресницу, золотистые искорки в радужке. Она не отводила взгляд. Доверяла. И в этом доверии было больше силы, чем в любом её выступлении.

Я наклонился. Медленно, давая ей время отстраниться, сказать «нет», протестовать. Она не сделала ни того, ни другого. Она приподнялась на цыпочках мне навстречу.

Поцелуй был не взрывом. Он был назначением. Естественным, как вдох после долгой задержки. Как логичное завершение всего, через что мы прошли вместе. В нём не было страсти — она придёт позже. Была тихая, всепоглощающая уверенность. Да. Так и должно быть. Ты и я. Мы.

Когда мы разомкнули губы, я не отпустил её, оставив лоб прислонённым к её лбу. Её дыхание было тёплым и ровным.— Вот и всё, — прошептал я, и мои губы коснулись её кожи. — Теперь ты под моей защитой официально. Со всеми вытекающими.— А в контракте этот пункт не прописали, — услышал я её сдавленный, счастливый смешок.— Это внеконтрактное обязательство, — ответил я, и каждое слово было клятвой, высеченной в граните. — Пожизненное.

Я открыл ей дверь, помог сесть. Моя рука нашла её руку на центральной консоли — и сцепилась с ней. Не как в порыве, а твёрдо. Надолго.

Дорога домой была тихой. Но это была тишина полного взаимопонимания. В ней больше не было неопределённости. Была команда из двух человек. Нападающий и защитник. Художник и её щит. Ана и Тим. И это был самый выигрышный контракт в моей жизни. Подписанный не на бумаге, а сердцем.

Глава 32. Ана

— ТЫ ЧТО СКАЗАЛА?! — голос Элизы в трубке взорвался таким децибелом, что я инстинктивно отодвинула телефон. Казалось, по потолку мастерской поползли трещины. — ПОВТОРИ! С НАЧАЛА! И ДЕТАЛИ! МНЕ НУЖНЫ ЦВЕТА, ЗАПАХИ И ТОЧНОЕ ВРЕМЯ СУТОК!

Я прижала трубку к уху, улыбаясь в пустоту заляпанного красками окна. Утро после того дня — после подписания контракта, после того поцелуя у машины — было соткано из хрупкого, сияющего стекла. Боялась пошевелиться, чтобы не разбить.— Я сказала, что мы... теперь вместе. Официально. — Слово «официально» повисло в воздухе, смешное и торжественное одновременно.— О Господи, наконец-то! Я уже думала, вы оба тугодумы, будете до седых волос строить глазки поверх капучино! — Элиза выдохнула. В трубке послышался шорох — она явно устроилась поудобнее для долгого разговора. — Ладно, отчитывайся. Как это случилось?

Я рассказала. О контракте, о его защите в кабинете Майкла, о тяжелой папке в руках, о дрожи после и о том, как он просто взял меня за плечи. Рассказала про поцелуй — не страстный, а утверждающий, как печать на уже готовом документе. Про слово «пожизненное», сказанное без тени шутки.

— Ну, он-то у нас серьёзный малый, — с одобрением протянула Элиза. — Не разбрасывается словами. Если сказал «пожизненно», значит, так и будет. Мне нравится. А ты как?

Я замолчала, глядя на свои пальцы, испачканные синей пастелью. Потом честно призналась:— Я... боюсь.— Чего? Что он, дурак, тебя бросит?— Нет. Не этого. — Я обвела взглядом мастерскую: десятки начатых холстов, скетчбуки, пачки заказов от новых клиентов после того вирусного выступления, планёрка «Дьяволов» в календаре. — Я боюсь, что не потяну. Всё это. Выступления, тренировки, промо, плюс мои заказы, плюс... он. Как всё совместить? Чтобы никого не подвести. Особенно его.

Элиза помолчала, что с ней бывало редко.— Слушай меня, дурочка, — наконец сказала она, и в её голосе зазвучала редкая мягкость. — Ты же не одна теперь. У тебя есть этот дубоватый щит в лице твоего хоккеиста. Он не для того годами тренировался, чтобы не понимать, что такое режим, график и жертвы ради дела. Он тебя в этот контракт сам и привел. Он первым не даст тебе сгореть.

Она была права. Я это знала умом, но душа всё равно металась. Страх подвести, не соответствовать, не успеть — старые, знакомые демоны.

Разговор с Элизой меня и успокоил, и взбудоражил. Оставшись одна, я попыталась погрузиться в работу — эскиз афиши для детского благотворительного матча. Но линии не клеились. Мысли возвращались к графику: завтра — встреча с хореографом клуба, послезавтра — отправить готовые иллюстрации издательству, в субботу — домашний матч и моё выступление. И где-то в промежутках — он. Тим. Которому тоже нужны тишина, поддержка и просто присутствие, а не вечно уставшая тень.