Третий период стал битвой характеров. Они снова попытались нас задавить, но их атаки уже не имели того первородного бешенства. Они стали предсказуемыми. А мы... мы просто работали. Выстояли два опаснейших меньшинства. Блейз творил чудеса. И когда до конца матча оставалось меньше трёх минут, случилось то, ради чего мы и ехали сюда.

«Торнадо», отчаянно бросаясь в атаку, оставили тылы голыми. Длинная, винтовочная передача от нашего защитника вывела Дина на оперативный простор. Он нёсся один на один с защитником, сделал обманное движение на бросок, протащил шайбу на левый фланг и, когда вратарь поплыл, аккуратно положил её в дальний угол. 2:1.

Тишина в арене после этого гола была оглушительной. Мы же, на скамейке, не кричали. Мы вскочили, стукнулись шлемами, и в каждом взгляде читалось одно: «Работа сделана. Держим».

Последние минуты мы просто похоронили игру. Контроль шайбы у их синей линии, выбросы в стекло, смена звеньев. Они уже не верили. Финальная сирена прозвучала для них как похоронный звон. 2:1. Серия 3-0 в нашу пользу.

В раздевалке царила не безумная радость, а глубокая, профессиональная удовлетворённость. Мы выиграли не за счёт красоты или вдохновения. Мы выиграли за счёт терпения, дисциплины и того самого «скучного» хоккея, на который они смотрели свысока. Мы взяли их на измор. И они сломались.

Пока парни праздновали, я вышел в коридор. Вытащил телефон. На экране — одно новое сообщение. Снова от неё. Короткое. Всего три слова: «Знала. Горжусь. Жду дома.»

Я улыбнулся, глядя на потёртый линолеум под ногами. Она не смотрела игру. Она её знала. Чувствовала всеми фибрами души, которую вложила в нашу общую сталь.

Я вернулся в раздевалку, где уже готовились к отъезду. Теперь можно было позволить себе немного расслабиться. Потому что завтра мы летели домой.Серия переезжает к нам из - за невозможности проведения на арене «Торнадо», так как в этот день будут проводить другое мероприятие. (нам же лучше!) И там нас ждала не просто победа в серии. Нас ждало возвращение в крепость, где нас ждал наш голос. Чтобы спеть финальную, победную песню и поставить точку в этой истории.

Глава 79. Ана

Воздух «Девилз-Арены» в день потенциально последней игры серии был другим. Он не вибрировал от ярости или злорадного предвкушения. Он был тяжёлым, насыщенным, почти религиозным. Мы стояли на пороге не просто победы, а завершения целой главы. «Торнадо» прилетели сюда разбитыми, на грани вылета. Им не нужно было доказывать превосходство. Им нужно было выжить. И наша сегодняшняя песня должна была стать не оружием, а... последним обрядом. Не мы будем их добивать. Они будут сами умолять о пощаде у судьбы, которую мы для них приготовили.

Выбор пал на «Beggin'». Но не на робкую мольбу. На маниакальную, отчаянную, почти унизительную страсть Måneskin. Мы не будем просить. Мы будем изображать их мольбу. Мы покажем им их же отчаяние, вывернутое наизнанку, облачённое в ослепительный, истеричный глэм-рок. Это будет последнее зеркало, в которое они посмотрят перед падением.

Перед выходом Джеймс нервно перебирал струны, выводя знакомый, судорожный рифф.— Это жестоко, — сказал он без улыбки. — Мы будем танцевать на их агонии.— Нет, — поправила я, нанося последние штрихи грима. — Мы дадим их агонии саундтрек. Чтобы они поняли, насколько она жалка и бесполезна.

Когда свет погас, и на сцену упал луч грязно-розового неонового света, зал замер в ожидании не мощи, а какого-то шока. И мы его дали.

Не с гула, а с хриплого, надрывного вопля Мэттью, врезавшего в тарелки. С первых же нот баса, которые не лились, а дёргались, как конвульсии. Я вышла к микрофону не как королева и не как судья. Я вышла как одержимая. Голосом, сорванным в самый первый куплет, полным фальшивой, театральной мольбы, которая тут же оборачивалась издёвкой:

" Cause I don't wanna lose you" " Cause I'm beggin', beggin' you! "

Но в этой мольбе не было покорности. Была истерика. Вызов. Я рвала связки, падала на колени у микрофона, вскакивала, мотала головой, и всё это — в чётком, бешеном ритме, который задавали Джеймс и Мэттью. Мы не играли песню. Мы играли нервный срыв. Срыв целой команды, целой философии, которая пришла к нам, чтобы купить победу, а теперь ползала на брюхе.

В припеве я выла. Не пела — выла, закатывая глаза, обращаясь то к небу, то к тому самому сектору, где сидели бледные, зажатые фигуры менеджмента «Торнадо»:

«I'M BEGGIN', BEGGIN' YOU-OO-OOU!»

Это было некрасиво. Это было грязно, пошло и невероятно мощно. Мы взяли их отчаяние, их последнюю надежду «вытащить» хоть одну игру, и превратили его в цирковое, позорное шоу. Мы показывали им: смотрите, вот до чего вы доведены. Вы не бойцы. Вы — попрошайки. И даже ваша мольба звучит фальшиво и жалко.

Эффект был ошеломляющим. Когда наши парни выехали на лёд, на их лицах не было боевой ярости. Была какая-то ледяная, почти научная решимость. Они смотрели на «Торнадо» не как на соперников, а как на объект, который нужно аккуратно демонтировать. А соперники... они выглядели опустошёнными ещё до начала игры. Их знаменитая скорость в первом периоде была похожа на автоматические, заученные движения. Не было души. Не было огня. Мы убили его ещё до первого вбрасывания. Нашей песней-насмешкой.

Игра была формальностью. Красивой, железной, безжалостной формальностью. Наши «Дьяволы» играли с пугающей, машинной эффективностью. 2:0 в первом периоде. 4:0 к концу второго. «Торнадо» просто откатывали смены, ожидая окончания казни.

Когда в третьем периоде счёт стал 5:0, и наша арена скандировала «Свип!», я уже не смотрела на лёд. Я смотрела на ту самую ложу. Там, где сидел Картер Вэнс, было пусто. Он ушёл. Не дождался конца. Его «династия», его купленные звёзды, его расчёты — всё это было размазано по льду нашей арены под дикий, безумный рёв толпы и под остаточный гул нашего «Beggin'», который, казалось, всё ещё висел в воздухе.

Финальная сирена стала не сигналом, а благословением. Серия закрыта. 4-0. Мы вышли в финал конференции.

Стоя за кулисами, вытирая с лица пот и стёршийся грим, я не чувствовала триумфа. Чувствовала... опустошение. Как после сложнейшей, изматывающей операции. Мы убили не просто команду. Мы убили идею. Идею о том, что против нас можно играть. Что против нас можно что-то купить или придумать.

Ко мне подошёл Тим, ещё в полной амуниции, пропахший льдом и победой. Он не сказал ничего. Просто обнял меня, прижал к своей потной, твёрдой груди, и в этом объятии была вся благодарность, всё понимание и вся усталость.— Это был финальный аккорд, — прошептал я ему в плечо.— Нет, — он отстранился, посмотрел мне в глаза. И в его взгляде горел уже новый огонь. — Это была увертюра. К финалу.

И он был прав. Одна война закончилась. Приготовившись, на пороге стояла другая. Ещё страшнее, ещё значимее. Но это было уже завтра. А сегодня... сегодня мы могли просто быть. Победителями. И людьми, которые эту победу создали. Из стали, гнева, насмешки и этой последней, безумной мольбы, которая навсегда похоронила наших врагов.

Шум был первым, что ударил по ушам, когда мы с Тимом подошли к тяжёлой двери раздевалки. Не музыка — её давно заглушили. Это был рёв. Глухой, раскатистый, хриплый рёв двадцати с лишним глоток, выкрикивающих что-то нечленораздельное, пьяное от победы и, судя по запаху, от чего-то покрепче воды. Дверь приоткрылась, выпустив облако пара, смешанного с запахом пота, льда, шампанского и пива.

Нас втянуло внутрь. Картина была сюрреалистичной. Пол застлан мокрыми полотенцами и блестел от пролитых напитков. Кто-то (кажется, Келлер) сидел на плечах у Дина и пытался достать до потолочной вентиляции, крича что-то о «закинуть шайбу на небеса». Блейз, невозмутимый, как всегда, сидел в углу на ящике, попивая из бутылки воды и с лёгкой улыбкой наблюдая за безумием. Андерс стоял у стены, беседуя с Сэмом, но его осанка была расслабленной, а лицо светилось редкой, открытой улыбкой.