Мы репетировали этот переход снова и снова, выверяя каждую паузу, каждый вздох, каждый щелчок. Это должна была быть не песня, а представление. Театр одного врага, где мы — недосягаемые, прекрасные и смертельно опасные хозяева вечеринки, а они — жалкие просители у входа.

— Боже, — выдохнул Джеймс после очередного дубля, вытирая пот. — Это... мерзко. В самом лучшем смысле. Ты не просто поёшь им. Ты их дразнишь. Показываешь им всё, чего они никогда не получат, даже если заплатят миллионы.

— Именно, — кивнула я, чувствуя, как холодная злость от предложения Вэнса наконец находит своё воплощение. — Они думают, что могут купить успех, купить дух. А мы покажем им, что истинная сила, истинный кайф, истинная... сладость победы — она вот здесь. Она в нас. И она не продаётся. Она только зарабатывается. А они его не заработали.

Мэттью зловеще хихикнул.— Им останется только облизывать экраны, слушая это. И рвать на себе волосы от зависти.

Когда мы закончили, в студии повисла тяжёлая, опьяняющая тишина. Мы выковали не оружие агрессии. Мы создали оружие психологического унижения. Самодовольное, высокомерное, бесконечно обаятельное и потому — вдвойне опасное.

Возвращаясь домой, я уже представляла, как этот томный, ядовитый грув ляжет на следующий матч. «Торнадо» попытаются ответить на льду. Но их истинный бой будет здесь, против этого звука. Против этой непоколебимой, сладкой уверенности, которую нельзя купить. Можно только разбить. И у них для этого не хватит ни души, ни сердца. Только чековая книжка. А против нашего «мёда» она была бесполезна.

Вечер после такой репетиции — это всегда особое состояние. Ты выходишь из студии не опустошённым, а... заряженным токсичной энергией. Она гудит под кожей, сладкая и липкая, как тот самый «мёд». В ушах стоит не грохот, а этот томный, ползучий басовый грув, а в голове — едкая, презрительная строчка: «Honey, are you coming?» Это оружие не для битвы, а для насмешки. И оно оставляет странный осадок — смесь превосходства и лёгкой тошноты.

Тим встретил меня дома уже после своей вечерней сессии с массажистом. Он сидел на диване, разминая плечо, и смотрел повторы игр «Торнадо». На экране мелькали быстрые, точные передачи, но в его взгляде не было привычной сосредоточенности. Была усталость. Глубокая, костная усталость после вчерашней выматывающей победы и тяжёлой сегодняшней работы.

Он обернулся, услышав, как я бросаю ключи. Взгляд его скользнул по моему лицу, и он мгновенно всё понял. Без слов.— Опять что-то смертельное? — спросил он, приглушая звук телевизора.— Соблазнительное, — поправила я, скидывая куртку. — Сладкое. Ядовитое. Для тех, кто думает, что всё можно купить.

Он кивнул, откинулся на спинку дивана и закрыл глаза.

Я села рядом, прижалась к его плечу, чувствуя тепло и знакомый запах его кожи, смешанный с ароматом массажного масла.— Они будут пытаться её «прихлопнуть» — на льду. А она будет просто... насмехаться над ними. Показывать, что их попытки — просто «трата нашего сладкого времени».

Тим тихо рассмеялся, не открывая глаз.— Прямо в десятку. После того предложения... это идеальный ответ. Не грубая сила. Не ледяная стена. А высокомерное, брезгливое презрение. Они предложили тебе контракт, а ты в ответ споёшь, что они — скучные, надоедливые попрошайки. Это посильнее любого силового приёма.

Он открыл глаза и посмотрел на меня. В его взгляде не было восторга. Было глубокое, серьёзное понимание.— Ты знаешь, что это значит, да? — спросил он тихо. — Они теперь будут бить по тебе вдвойне. И на льду через нас, и... другими способами. Психологически. Будут пытаться сломать. Потому что ты стала для них не просто раздражителем. Ты стала личным оскорблением.

— Пусть пытаются, — ответила я, и мой голос прозвучал твёрже, чем я ожидала. — Они думают, я слабое звено. Что можно купить или сломать. Они не понимают, что я — лишь голос. Голос всей этой, — я махнула рукой в сторону, словно указывая на весь наш дом, на город, на команду, — всей этой машины, которую они не могут остановить. Они могут предложить контракт голосу. Но как они собираются купить тишину, которая была перед нашей первой песней? Или рёв трибун после гола? Или... вот это? — Я обняла его за талию, прижалась щекой к его груди.

Он обнял меня в ответ, крепко, по-мужски.— Не дадут они тебе контракт, — пробормотал он мне в волосы. — Потому что наш контракт — здесь. Он не на бумаге. Он — в каждой смене, которую я отрабатываю, зная, что ты там, за бортом. В каждой ноте, которую ты выжимаешь из себя для нас. Его нельзя разорвать. Его можно только... переиграть. И у них это не выйдет.

Мы сидели так молча, пока на экране телевизора в тишине мелькали беззвучные фигуры хоккеистов. Моя ядовитая энергия понемногу растворялась в его спокойной, уверенной силе. Он был моим антидотом. Моей тихой гаванью после того, как я сама создавала бурю.

— Завтра тяжёлый день, — наконец сказал он. — У них будет ответ. Они попробуют задавить нас физически, разозлить. Им нужно выровнять серию.— А мы? — спросила я.— А мы, — он отстранился, и в его глазах зажёгся тот самый, знакомый холодный огонь, — мы просто будем играть в свой хоккей. Скучный, правильный, убийственный. А ты... ты будешь над ними смеяться. Своим сладким, ядовитым голосом. И это будет самое обидное, что они получат за вечер.

Он встал, потянулся, и кости хрустнули.— А сейчас, мой личный ди-джей психологической войны, — сказал он, протягивая мне руку, — нам обоим нужен сон. Чтобы завтра быть на высоте. И в твоём случае — быть той самой высотой, до которой им никогда не допрыгнуть.

Я взяла его руку и позволила поднять себя. Весь тот сладкий яд, вся эта театральная злость остались где-то там, в студии. Здесь, в полумраке нашей гостиной, было только простое человеческое тепло, усталость и тихая, железная решимость идти до конца. Вместе.

Глава 78. Тим

День второй игры против «Торнадо» начался с тихого ожидания шторма. Мы знали — они придут не просто проигравшими. Они придут оскорблёнными. После вчерашнего унизительного сухого поражения и, как я позже узнал, после того, как их менеджмент получил от ворот поворот от Аны, их ярость должна была быть слепой и безрассудной. Идеальные условия для холодного, дисциплинированного разгрома.

Перед выходом на лёд в раздевалке висела знакомая, боевая тишина. Но сегодня в ней не было напряжения. Была уверенность. Мы знали наш план. Мы знали их слабость — тщеславие, купленное за большие деньги, которое не выдерживает проверки на прочность. А ещё мы знали, что скоро на нас обрушится наш собственный, особый вид поддержки.

Когда погас свет и на сцене зажглись золотисто-янтарные лучи, я стоял в туннеле и смотрел. И это было... невообразимо.

Это не было шоу. Это была демонстрация. Ана вышла не как воин и не как жрица. Она вышла как королева улья. В её движениях была ленивая, хищная грация. Первые же ноты «Honey» обрушились на арену не звуком, а атмосферой — густой, сладкой, душной. Её голос, томный и полный ядовитой ласки, лился по трибунам.

Она пела, глядя прямо в сектор, где сидели гости из «Торнадо». И в её взгляде, в каждой растянутой, медовой ноте, читалось одно: презрение. Не злость. Не ненависть. А абсолютное, брезгливое презрение к тем, кто думает, что может купить место за её столом.

Игра началась ровно так, как мы и предполагали. «Торнадо» бросились вперёд, как раненые быки, пытаясь задавить грубостью, силовыми приёмами. Но мы... мы просто уворачивались. Играли в пас. Контролировали шайбу. И над этим всем, как дурманящий запах, висел тот самый, сладкий и ядовитый припев

Это сводило их с ума. Видеть, как их ярость разбивается о нашу холодную дисциплину, и при этом слышать эту насмешку... Это было идеальное оружие. Они начали делать глупые ошибки, брать ненужные штрафы. А мы, методично, как бухгалтеры, превращали их ошибки в голы. Сначала Андерс, затем Дин. Каждый наш гол был похож на удар хлыста по их раздутому самомнению.