3:1. Серия теперь 3-2. У них есть жизнь. А у нас... у нас теперь есть сомнение.

Я стояла в ложе, и мой взгляд встретился с Тимом, когда он, потный и разбитый, шёл в раздевалку. Он не винил меня. В его взгляде было что-то худшее: пустота. Пустота человека, который сделал всё, что мог, по плану, а план провалился. И теперь не понимает, что делать дальше.

Мы проиграли не потому, что я не вышла. Мы проиграли потому, что нарушили свою же экосистему. Отказались от своей магии, чтобы доказать свою силу. И в итоге потеряли и то, и другое. Теперь «Громобои» верят. А нам предстоит снова лететь в их логово, в ад их уверенной, ожившей ненависти, и выигрывать шестую игру. Уже без права на ошибку. Уже с призраком этого домашнего поражения за спиной.

И самое страшное — я не знала, смогу ли теперь что-то исправить. Смогу ли снова стать тем голосом, который они услышат, или этот акт самоубийственного «доказательства» разорвал что-то важное навсегда.

Глава 86. Тим

Самолёт на выезд в шестую игру был летающим склепом. Не та сосредоточенная тишина перед боем, а густая, удушающая тишь сожаления. Сожаления о той дурацкой, ненужной гордости, что заставила нас отказаться от нашего же оружия дома. Теперь мы летели не закрывать серию. Мы летели спасать её. И каждая минута в воздухе напоминала, что у нас уже нет права на ошибку. Что мы сами загнали себя в угол.

Их арена, «Ураган-Стрит», встретила нас уже не просто ненавистью. Триумфальным предвкушением. Они чуяли кровь. Они видели нашу растерянность в пятой игре, и теперь были уверены — гигант дрогнул. Их рёв, когда мы выкатились на разминку, был не просто громким. Он был уверенным. Они уже считали серию своей.

И это пожирало изнутри. Я видел это в глазах парней. В опущенных плечах Дина после неудачного броска в разминке. В слишком сосредоточенном, почти паническом взгляде молодого запасного, который вышел за Сэма. Сомнение. Оно витало над нами, как смог. Сомнение в себе, в системе, в том, сможем ли мы вернуть ту магию, что сама собой отвернулась.

Игра началась адски. Мы играли правильно. Вызубренно правильно. Но игра шла мимо нас. Мы владели шайбой, но не чувствовали её. Бросали, но не верили, что забьём. А они... они просто ждали. Ждали нашего промаха. И мы его совершали. Снова и снова. Нервы. Проклятые, дребезжащие нервы.

Их первый гол был не результатом их гениальности. Это был подарок. Моя собственная, глупая потеря шайбы у синей линии, паническая передача поперёк, перехват — и чистое исполнение. 1:0. И после этого гола я увидел в глазах некоторых наших что-то, от чего похолодело внутри. Принятие. Принятие поражения как чего-то неизбежного.

Мы отыгрались. Чудом. После щелчка Андерса со штрафного, который скорее попал в защитника и отскочил в сетку. 1:1. Но этот гол не вдохнул в нас жизнь. Он лишь отсрочил агонию.

Игра превратилась в кошмар. Две команды, скованные страхом проиграть. Они боялись упустить шанс вернуться в серию. Мы боялись эту серию проиграть. Получился хоккей без души, без идей, без красоты. Грубая, унылая борьба в центре, прерываемая редкими, нервными вылазками.

Так мы дотянули до овертайма. А потом — до буллитов.

Когда судья указал на центр, в моей груди что-то оборвалось. Буллиты. Лотерея. Испытание не мастерства, а нервов и удачи. А удача... удача последние две игры дышала нам в спину ледяным дыханием.

Первым шёл их лучший снайпер. Холодный, расчётливый финт — и шайба за спиной у Блейза. 0:1.Я вышел вторым. Лёд под коньками казался ватным. Я видел только пятак вратаря, его маску, его сосредоточенные глаза. Я сделал то, что делал тысячу раз на тренировках. Финт на бросок, уход на удар слева... и моя шайба, чисто, аккуратно, звенит о штангу и отскакивает в сторону. Не в створ.

Тишина на арене взрывается рёвом. У меня перед глазами плывут чёрные пятна. Опять штанга. Опять этот сантиметр, который стал пропастью.

Наши следующие два пополнения тоже не забили. Их вратарь угадывал, ловил, отбивал. А их второй игрок аккуратно положил шайбу под перекладину.

Всё. Свисток. 2:0 в буллитах. 3:3 в серии. Ничья.

Мы стоим на льду, не двигаясь. Их ликуют, падают друг на друга. А мы просто замерли, как истуканы, в центре чужой арены, слушая этот оглушительный гул торжества. У меня нет сил даже на злость. Только пустота. Глухая, всепоглощающая пустота поражения, которое пришло не из-за того, что мы были слабее. Из-за сантиметра. Из-за неудачи. Из-за той самой, предательской фортуны, что теперь развернулась к ним лицом.

Мы улетаем домой не для того, чтобы отпраздновать выход в финал. Мы улетаем на седьмую игру. Решающую. Всё или ничего. И мы летим туда с камнем на душе. С сомнением в сердцах. И с холодным, неумолимым знанием: чтобы выиграть теперь, нам нужно будет не просто играть. Нам нужно будет совершить чудо. Вернуть ту веру, ту ярость, то единство, что мы так легкомысленно отбросили в пятой игре. И я не знаю, осталось ли в нас на это сил.

Глава 87. Ана

Решение выходить в седьмой, решающей игре далось не просто. Оно было выстрадано. Все понимали, что вернуться к «просто хоккею» уже нельзя. Нужно было не просто играть. Нужно было воскрешать. Воскрешать дух. Веру. Ту самую, первородную силу, с которой всё начиналось. И я знала, какая песня должна стать нашим последним шансом, нашим отчаянным воплем к небесам. «Champion» Bishop Briggs. Не гимн, а рычание. Не уверенность, а вызов судьбе, брошенный из самой глубины отчаяния.

Я готовилась как никогда. Каждую ноту пропускала через боль за их поражения, через свою вину за ту пятую игру, через леденящий ужас от мысли, что всё может закончиться здесь. Сегодня мы должны были выйти не артистами. Жрецами. Проводниками последней, святой ярости.

«Девилз-Арена» перед игрой была похожа на храм перед казнью. Воздух звенел не от ожидания победы, а от мольбы. Пятнадцать тысяч молитв, обращённых к льду, к шайбе, к несправедливым хоккейным богам. Когда свет погас, наступила не тишина, а гулкое, тревожное завывание ветра в трубах — такой мы сделали вступление.

И я вышла. Не в блеске. В черном, с лицом, исчерченным серебряными, как слёзы, линиями грима. Первый удар барабана грохнул, как удар сердца под водой. И мой голос, хриплый, сорванный, вырвался не песней, а заклинанием:

«I am the champion!»

Я вкладывала в каждый звук всё: нашу общую боль, наше падение, нашу злость на самих себя. Я пела не для зала. Я пела сквозь стены, в ту самую раздевалку, где они сейчас сидели, с опустошёнными душами. Я пыталась влить в них эту дикую, необузданную энергию выживания, эту готовность разорвать всё зубами.

На сцене мы с ребятами выкладывались на разрыв. Джеймс рвал струны, Мэттью бил в барабаны, будто хотел их проломить. Свет бил в глаза ослепительными вспышками, будто призывая к пробуждению. Это было самое мощное, самое отчаянное выступление в моей жизни.

И они вышли. Наши парни. Их лица были не воодушевлёнными. Они были пустыми. Как будто моё заклинание прошло сквозь них, не задев. Они выкатились на лёд, и с первой же смены стало ясно — искра не зажглась. Они двигались правильно, но без огня. Без того самого, безумного куража, который был в них, когда они были непобедимы.

А «Громобои»... они вышли уверенными хищниками. Они не боялись больше ни нашей арены, ни нашего гнева. Они видели перед собой не чемпионов, а теней. И они принялись эти тени методично добивать.

Игра стала похоронным маршем. Мы забили первыми — сухой, безэмоциональный гол Андерса после скидки. 1:0. Но даже этот гол не разбудил нас. Он лишь на минуту заглушил рёв трибун. Они сравняли. Потом вышли вперёд. Каждый их гол был как нож, всаживаемый медленно и точно. Наши попытки отыграться были нервными, рваными, лишёнными какой-либо идеи.

Я смотрела с края льда, и у меня внутри росла чёрная, ледяная пустота. Я видела, как Тим, сделав невероятное усилие, прорывается один на один... и неточно бросает в грудь вратарю. Видела, как Дин ввязывается в силовую, не ту, что нужно. Видела, как в их глазах гаснет последняя надежда.