Но на выходе из зала я почти столкнулся с ней. Ана. Она шла, уткнувшись в телефон, видимо, прослушивая что-то, и едва не наткнулась на меня. Вздрогнула, подняла голову. На лице — следы усталости, но глаза горели тем самым, знакомым, острым огнём.— Дин. Извини.Я шагнул в сторону, давая пройти, но задержал её взглядом на секунду.— Всё в порядке? — спросил я. Опять не к месту. Не моё дело.Она удивилась, потом слегка улыбнулась — настоящей, усталой улыбкой, без той дурацкой сладости, которую отрабатывала днём.— Да. Просто... прокручиваю. Чтобы не забыть.— Не забудешь, — сказал я уверенно. Потому что видел: она не из тех, кто забывает. — Отдыхай. Завтра энергия понадобится.Она кивнула, что-то пытаясь прочитать в моём неподвижном лице, и прошла мимо, к Риду. Я не оборачивался. Но слышал, как его голос, ставший на полтона мягче, спросил: «Всё готово?»

Я вышел в пустой коридор. Завтра он будет битком набит. Завтра воздух расколют сирены, рёв и звон ударов о борт. Завтра начнётся проверка. Проверка системы. Проверка каждого винтика в ней.

А сегодня... сегодня была лишь эта тяжёлая, насыщенная тишина. И три острова в ней: он в зале, выбивающий слабость; она в коридоре, повторяющая в голове свой обманчивый танец; и я — здесь, слушающий их обоих и складывающий их готовность в общую схему. Схему, которой предстояло завтра столкнуться с реальностью.

Я направился к выходу. Последний спокойный вдох. Завтра дышать будем только между периодами.

Воздух в раздевалке перед началом плей-офф густой не от пота, а от невысказанного. Все знают цифры. Все видят таблицы. «Дьяволы» вошли в восьмёрку, но едва. Как щепка, застрявшая в плотине перед водосбросом. Сейчас либо прорвёмся в бурный поток борьбы за Кубок, либо нас сметёт в канализацию межсезонья с ярлыком «почти».

Я сижу у своего шкафчика, последним, как всегда. Медленно, с миллиметровой точностью, натягиваю наколенники. Пальцы проверяют каждую застёжку, каждый ремешок. Ритуал. Он не для суеверий. Он для порядка. В хаосе предстоящих семи игр серии должен быть хотя бы один неизменный алгоритм.

Мои мысли уже не здесь. Они в цифрах, которые я изучил до тошноты: процент реализации большинства у «Стингрей» — 24.3. Их вратарь слаб на дальних бросках с левой стороны. Их капитан, Гловер, теряет концентрацию после жёсткого, но чистого силового приёма в первые пять минут. Это — кирпичики. Из них нужно построить непробиваемую стену и найти в ней брешь.

Но часть мыслей, назойливая и нелогичная, упрямо сбивается с курса. Упирается в дверь репетиционного зала, что в другом крыле арены. Она там сейчас. С Мэри и своей группой. Готовит своё оружие. «Dotter». Я слышал музыку, проходя мимо. Детскую, ядрёно-сладкую. Идеальный контрапункт к тому, что будет твориться здесь, на льду, через два часа. Её возвращение было... своевременным. Система качнулась, но не рассыпалась. Восстановила баланс.

Я поймал себя на том, что мысленно прокручиваю её прошлое выступление. Падение. Стоп. Я запрещаю себе это. Эмоция — помеха. Но анализ — нет. Её новая программа — это не просто шоу. Это тактический ход. Отвлечение? Нет. Перенастройка. Она задаёт тон не радости, а скрытой, контролируемой угрозы. Это умно. Это может работать на нас, если зал прочитает код.

Рядом громко смеётся Буш. Он нервничает. Его смех на две октавы выше обычного. Андерс спокойным голосом что-то говорит капитану «Стингрей» о взаимном уважении на пресс-конференции. Шум. Я отсекаю его, как белый шум. Мне нужна тишина для финальной сборки схемы в голове.

Внезапно всплывает другой образ. Не игровой. Планы на следующий сезон. Контракт. Мой агент уже шепчет на ухо цифры с шестью нулями. «Дьяволы» предложат максимум. Другие клубы — больше. На десять, пятнадцать процентов. Всё решают эти семь игр. Если мы провалимся — моя цена упадёт, даже с моей статистикой. Если пройдём дальше — я смогу диктовать условия.

Но диктовать кому? Здесь, в этой раздевалке, где я знаю каждую трещинку на полу? Или там, где выше потолки и громче рев трибун, но нет... нет этого странного, сбившегося с ритма пульса, который появился в этом сезоне?

Мысль оставляет неприятный, металлический привкус. Неопределённость. Я ненавижу её больше всего. Ненавижу зависеть от решений менеджеров, от глупых травм партнёров, от случайных щелчков шайбы о штангу.

Мой взгляд падает на шкафчик Рида. Он уже одет, сосредоточенно натирает клейкой лентой крюк клюшки. Его история с высылкой в «Коготь» могла сломать хуже, чем проверку на прочность. Но не сломала. Он стал жёстче. Злее. И, что важнее, умнее. Он больше не бросается под каждую шайбу с геройским воплем. Он считает. Он ждёт. Он стал... предсказуемее в своей непредсказуемости. Для системы это плюс.

Если он продолжит в том же духе, и если она на своей стороне льда будет удерживать тот самый, нужный градус напряжения... Тогда у нас есть шанс. Не на Кубок в этом году. Слишком сыро, слишком много трещин. Но на заявку. На то, чтобы следующий сезон мы начали не как тёмные лошадки, а как реальные претенденты. Как система, которая не просто выживает, а методично совершенствуется.

Я встаю, проверяю крепление шлема. Пора. Шум раздевалки наконец пробивается сквозь внутренний барьер. Крики, хлопки, тяжёлое дыхание. Эмоции. Пусть будут. Они — топливо для других. Для меня топливо — тихая, холодная ясность цели.

Я выхожу в тоннель одним из последних. Впереди уже слышен гул трибун и первые аккорды её музыки. «Dotter». Сладкий, обманчивый звук. Идеальный фон для начала войны.

Мои планы на следующий сезон просты: выжить в этой. Выжать из этой команды, из этой системы, из каждого, включая себя, максимум. А потом... потом будет новый расчёт. Новые цифры. И новое решение. Принять его поможет только один фактор — результат. Холодный, неопровержимый, лишённый всякой сладости результат. К нему я и иду. Шаг за шагом. Бросок за броском. И если по пути придётся стать частью чужой, сладкой лжи, чтобы затем нанести свой удар правдой, что ж. Это тоже часть игры. Часть системы. Моей системы.

Глава 58. Тим

За день до плей-офф мир сужается до размеров клюшки и пульса в висках. Тренировка утром была короткой, как удар ножом: только шайба, только лёд, только тренерский свисток. Никаких лишних слов. Брукс смотрел на нас, как на инструменты, которые нужно проверить перед работой. Я ловил его взгляд на себе дольше, чем на других. Вопрос висел в воздухе: «Ты вынес урок? Ты готов?»

Я отвечал не словами. Отвечал каждым щелчком, каждым вколоченным в борт силовым приёмом. Да, чёрт возьми, готов. Готов так, как не был никогда. Потому что теперь у меня было не только желание победить. Была необходимость. Очистить своё имя. Вернуть своё место. Доказать ей, что всё это — её слёзы, её падение, моя глупая ссылка — не сломали нас. Закалили.

После душа задержался в зале с «железом». Не по плану. Просто нужно было выбить из мышц остаток той липкой, едкой нервозности, что копилась с утра. Штанга, грохот, жжение в плечах. В зеркале ловил своё отражение — глаза узкие, сосредоточенные. Глаза человека, который больше не боится упасть. Потому что самое страшное падение уже позади, и мы с ней из него выбрались.

И вот он появился в дверях. Фрост. Стоял, наблюдал, как заканчиваю подход. Его молчаливое присутствие было как душ ледяной воды — отрезвляло, но не парализовало. Мы поговорили. О завтрашнем сопернике. О том, что и где нужно ломать. Без лишнего, по делу. И в его словах не было ни капли сомнения. Была схема. Чёткая, как чертёж. И я понял, что стал частью этой схемы. Надёжной, проверенной частью. После всего, что натворил, это было... неожиданно. И ценно.

Когда он ушёл, я ещё постоял, вдыхая запах пота и металла. И тут в дверях — она. Моя Ана. Всё в чёрном, с наушником в ухе, с тем сосредоточенным, слегка отстранённым выражением, которое бывает, когда она полностью внутри своей музыки. Увидела меня, и её лицо смягчилось, глаза загорелись тем особенным светом, который вижу только я.