— Это хорошая тишина, — сказал я. — Это тишина после сделанного дела.

Мы допили чай, и я повёл её в спальню. Сегодня не было места страсти или нежности. Была только потребность в близости, в простом человеческом тепле после пережитого коллективного экстаза и напряжения. Мы легли, я обнял её, прижал к себе спиной к груди, чувствуя, как её тело постепенно отпускает последние остатки сценического зажима, превращаясь в тёплый, уязвимый комок усталости.

— Тим, — прошептала она уже в полусне.— А?— А что дальше? Полуфинал. Другие соперники. Другая... музыка.

— Дальше, — сказал я, целуя её в макушку, — мы с тобой выспимся. Потом ты с парнями придумаешь что-нибудь новое, ещё более убийственное. А мы с ребятами выйдем на лёд и сделаем то, что умеем. Как всегда.

Она тихо рассмеялась, едва слышно.— Просто как всегда.— Именно. Потому что теперь это и есть наше «всегда». С тобой. С твоей музыкой.

Она что-то пробормотала в ответ, но слова уже тонули в сонной глубине. Я лежал, слушая её ровное дыхание и тот самый, редкий, драгоценный звук — звук полного, абсолютного покоя. Мы выиграли не только серию. Мы выиграли сегодня эту тишину. Этот мир. Этот дом.

И я знал — чтобы защищать это, мы будем готовы на всё. На любую музыку. На любую войну.

Глава 73. Ана

Утро после победы было не просто солнечным. Оно было резким. Свет резал глаза, звуки казались слишком чёткими, будто мир сбросил с себя все фильтры. Тело помнило вчерашнее напряжение, но мозг уже рвался вперёд. «Свип» над «Акулами» был блестящей точкой, но не концом предложения. Это была запятая. А за ней начинался новый абзац — полуфинал. Другие соперники. Другая битва.

И другая песня.

Мелодия вертелась в голове ещё с той ночи, когда я смотрела хайлайты возможных соперников. Нужно было нечто... иное. Не ярость войны, не ледяная несокрушимость, не кайф победителя. Нужно было разоблачение. Холодное, беспощадное вскрытие сущности. Песня-приговор, песня-рентген, которая покажет новому врагу его же слабость, его внутреннюю гниль, ещё до того, как он ступит на наш лёд. И я знала — идеальным оружием станет мощь и грохот Hidden Citizens, их трек «You're No Good». Не просто заявление. Это был бы ультиматум, высеченный в звуке.

В студии воздух ещё пахло вчерашним электричеством. Джеймс уже был там, перебирая на басу тяжёлые, зловещие аккорды, похожие на первые раскаты далёкой грозы.— Чувствуется, — сказал он, не отрываясь от грифа. — После кайфа — расплата. После вечеринки — суд.— Именно, — кивнула я, подходя к синтезатору. — Мы не будем их бояться. Мы не будем доказывать, что мы сильнее. Мы просто... обнажим их. Покажем им и всем, кем они являются на самом деле. Ничем.

Я запустила семпл — не мелодию, а нарастающий, параноидальный гул, как нарастающее напряжение перед падением гильотины. Затем врубила жёсткий, механический бит, похожий на лязг гигантских шестерёнок бездушной машины. Это был звук беспристрастного приговора.

Мэттью влился без слов. Его ударные не били — они дробили. Каждый удар по малому барабану был отзвуком захлопывающейся тюремной двери. Тарелки резали воздух пронзительным, металлическим визгом агонии.

И тогда я взяла микрофон. Голосом не певицы, а прокурора на последнем слове. Низким, сдавленным, полным холодного презрения:

" I broke a heart that's gentle and true Well, I broke a heart over someone like you I'll beg his forgiveness on bended knee I wouldn't blame him if he said to me..."

В припеве мощь должна была обрушиться не яростным криком, а тяжёлой, всесокрушающей волной. Голос должен был стать сиреной апокалипсиса, звуком самой Судьбы, выносящей вердикт.

" You're no good You're no good Baby, you're no good

I'm gonna say it againYou're no good"

Мы выстраивали композицию как каток. Начиналось с давящего, неумолимого гула, затем вступал чёткий, безжалостный бит, как шаги палача. Голос нависал над этим, холодный и обвиняющий. А кульминацией должен был стать инструментальный проигрыш, где бас Джеймса и ударные Мэттью сливались в единый, карающий механизм, который не оставлял камня на камне, не оставлял надежды.

— Это... это пугающе, — сказал Мэттью, вытирая пот после очередного проигрыша. — В этом нет злости. В этом есть... констатация. Как будто мы не поём, а зачитываем диагноз. Неизлечимый.— Так и есть, — ответила я, пересматривая запись. — Мы лишаем их ауры. Их мифа о себе. Мы превращаем их из «грозных соперников» в «никудышный материал» ещё до начала игры. Это психологическое обезоруживание.

Джеймс мрачно усмехнулся.— После этого нашим парням останется только собрать «никудышный материал» в мусорный контейнер. Без эмоций. Как санитары.

Мы работали до позднего вечера, вытачивая каждую фразу, каждый переход. Это была уже не репетиция. Это была формовка оружия массового поражения. К концу я чувствовала не творческий подъём, а холодную, почти злую уверенность. Эта песня не вдохновляла. Она разрушала. И в этом была её сила.

Возвращаясь домой в ночной тишине, я уже слышала, как этот тяжёлый, беспощадный грохот ляжет на лёд будущего соперника. Мы не просто готовили новый выход. Мы готовили приговор. И мне не терпелось увидеть, как наши «Дьяволы» приведут его в исполнение.

День после такой репетиции всегда особенный. Тело ноет от напряжения, в ушах стоит гул — не от громкости, а от той чудовищной тяжести, которую мы вчера выковали. «You're No Good» — это не песня, это звуковая чёрная дыра. Она высасывает все лёгкие эмоции, оставляя после себя только холодный, тяжёлый осадок. И в такой день мир кажется слишком ярким, слишком шумным, слишком... несерьёзным.

Тим был моим громоотводом. Он не спрашивал «как прошло?» Он просто чувствовал. Когда я вернулась вчера, он молча поставил передо мной тарелку с чем-то горячим (не помню уже, с чем) и помассировал мне плечи, пока я ела, не пытаясь разговаривать. Он знал, что в такие моменты слова — это шум. А мне нужна была тишина.

Сегодня у него был выходной. Не полный — утром была лёгкая «разгонка» в тренировочном центре, но к полудню он уже был дома. Я застала его на кухне, где он с сосредоточенным видом человека, разбирающего сложный механизм, чистил и смазывал свои коньки. Запах металла, кожи и специфической смазки был странно успокаивающим. Это был запах его мира, простой и понятный.

Я села напротив, подперла подбородок и просто смотрела. На его уверенные движения, на то, как пальцы, способные нанести сокрушительный силовой приём, сейчас бережно проводили тряпкой по лезвию.— Страшное что-то задумали? — наконец спросил он, не поднимая головы.— Не страшное. Правдивое, — ответила я. — Просто вытаскиваю на свет всю гниль, которая есть в нашем следующем сопернике. Чтобы вы потом её... вымели.

Он кивнул, поставив один конёк и взяв второй.— Полезно. Иногда смотришь на схему, видишь сильные стороны, слабые... А самое слабое — не в схеме. Оно в голове. Если твоя штука сможет до неё докопаться... — Он посмотрел на меня, и в его глазах промелькнуло знакомое, хищное понимание. — Это будет как играть против пустоты.

— Именно, — выдохнула я. — Я хочу, чтобы они выходили на лёд уже ощущая себя... «никудышными». Чтобы их собственная неуверенность стала их главным защитником. Нашим союзником.

Он ухмыльнулся, закончив со вторым коньком.— Звучит грязно. По-нашему. — Потом встал, убрал снаряжение и подошёл ко мне. Положил руки мне на плечи, его большие, тёплые ладони почти полностью их закрыли. — Ты сегодня вся... натянутая. Как струна. Выдохни. Ты уже выстрелила пулю. Теперь пусть она полежит, остынет. Пока не пришло время заряжать.

Он был прав. Я всё ещё была внутри той песни, в её давящем, обвиняющем пространстве.— Не могу, — прошептала я. — Она слишком... реальная.— Знаю, — он наклонился и поцеловал меня в лоб. — Поэтому мы идём гулять. На воздух. Туда, где нет ни баса, ни бита. Где есть только ветер и, может быть, чайки.