К концу репетиции мы не прыгали. Мы стояли посреди студии, слушая затихающее эхо. Воздух был холодным и заряженным, как перед полярным сиянием.— Это не музыка, — прошептал Джеймс. — Это состояние. Абсолютной неуязвимости.— Именно, — кивнула я, чувствуя, как мурашки бегут по коже. — «Ready for War» была нашим мечом. Эта — наш щит и наша земля под ногами. Мы не будем их атаковать. Мы просто позволим им разбиться.

Я представила, как этот ледяной, гипнотический поток звука хлынет на переполненную «Девилз-Арену» перед третьей игрой. Это будет не воодушевление. Это будет посвящение. Посвящение в несокрушимость. И глядя на суровые, сосредоточенные лица Джеймса и Мэттью, я поняла — щит выкован. Теперь он ждёт битвы.

Студия выплюнула нас на улицу выжатыми, но не опустошёнными. Наоборот — мы были наполнены до краев тяжелой, холодной силой, которую только что отковали. Пальцы Джеймса слегка дрожали от долгого давления на струны, Мэттью молча курил у подъезда, глядя в одну точку, а у меня в ушах стоял тот самый, идеально отлаженный пульс «I Am». Он заглушал уличный шум, превращая мир в медленное, неумолимое движение. Мы не прощались, просто кивнули друг другу — всё было сказано звуком.

Дома пахло совсем другим. Теплом, специями и... жареным картофелем. Я остановилась в прихожей, вдыхая этот простой, домашний запах, и почувствовала, как стальная броня песни понемногу отступает, уступая место чему-то мягкому и тёплому.

Тим стоял у плиты. Не в трениках, а в простых спортивных штанах и футболке, сковородка в одной руке, лопатка в другой. На нем не было ни капитанской серьёзности, ни игровой собранности. Был просто мужчина, который готовит ужин.— Слышал, как стена затвердела? — спросила я, снимая куртку.Он обернулся, и в его глазах мелькнула та самая, знакомая только мне, усталая нежность.— Из соседнего штата, — усмехнулся он. — Чувствовалась вибрация. Садись, почти готово.

Мы ели на кухне, при свете одной лампы. Картошка с луком и колбаской, грубый, мужской ужин. Никаких разговоров о хоккее, тактике или музыке. Он рассказывал, как старый Гибсон, наш массажист, сегодня чуть не порвал ему спину, пытаясь размять зажим. Я говорила о том, что Мэттью случайно сломал палочку об свой же табурет от злости на один неудачный переход. Мы смеялись. Просто смеялись.

Позже, когда мы мыли посуду — он мыл, я вытирала — он наконец спросил, глядя на тарелку, которую тер щёткой:— И что? Готов щит?— Готов, — ответила я, уверенно. — Он не будет парить или вдохновлять. Он будет... опускаться на арену. Как ледяной купол. И всё, что в нём окажется — шум трибун, их ярость, даже наши собственные нервы — всё это затихнет. Останется только тот самый пульс. И знание.

— Какое знание? — он передал мне тарелку.— Что мы здесь. Что мы есть. И что с этим ничего нельзя поделать. «I Am» — это ведь даже не утверждение. Это констатация. Как «земля круглая» или «вода мокрая».

Он кивнул, вытирая руки. Потом подошёл, обнял меня за плечи и долго смотрел в окно на тёмный город.— Завтра они придут сюда, чтобы нас убить, — тихо сказал он. — А мы... мы просто будем.— Просто будем, — подтвердила я, положив голову ему на плечо.

Это был самый важный момент подготовки. Не тактика, не физика, не звуковая атака. Этот тихий вечер. Эта простая еда. Это плечо под щекой. Это было напоминание, за что мы боремся. Не только за кубок. За право после всей этой стальной ярости, после льда и войны, вернуться вот сюда. К теплой тарелке, к смеху над сломанной палочкой, к тишине, в которой не нужно ничего доказывать.

И когда мы легли спать, и он уже почти дремал, его рука нашла мою в темноте.— Спи, — прошептала я. — Завтра тебе быть горой.— Спокойной ночи, мой личный звукорежиссёр.

И в этой тишине, под шёпот его дыхания, наша несокрушимость обрела окончательную, совершенную форму. Она была не только в завтрашней песне. Она была здесь, в этой комнате. И она была абсолютной.

День игры всегда вибрировал особой энергией. Но сегодня, перед третьим матчем с «Акулами», вибрация была иной. Не предвкушением битвы, а тихим, холодным напряжением, как перед бурей, которая вот-вот обрушится извне. Мы знали, что придёт. Они приехали сюда, в нашу крепость, загнанные в угол, и они попытаются её разрушить. Нашей задачей было не дать им даже намёка на слабину. Показать им стену с первого же мгновения.

Когда мы с Джеймсом и Мэттью вышли на тёплую, залитую багровым светом арену, гул трибун был оглушительным. Но это был дружеский гул, гул ожидания победы. И в этом гуле таилась опасность — опасность расслабиться. Нам нужно было перенаправить эту энергию. Не подбодрить, а сосредоточить. Заморозить.

Свет погас, оставив нас в темноте и в море недоумевающего ропота. И вот тогда я поднесла микрофон. Не для крика. Для шёпота, который, благодаря усилению, прорезал тишину, как лезвие:

«Тихо.»

Одного слова хватило. Арена замерла.

И начался пульс. Тот самый, низкий, органичный, неумолимый гул, который мы выковали. Он не бил в грудь — он проникал внутрь, в самое нутро, заставляя вибрировать рёбра. Свет включился — не ослепительные лучи, а холодные, стальные колонны, бьющие вверх, как каркас неприступной цитадели.

Я начала. Голосом без единой трещины, без единой эмоции. Голосом факта.

«Take a good look and let it sink in...Glitter on me, big life dreamin’...No struggle ‘cause...I’m comin’ up (I am, I am)»

Я видела первые ряды. Видела, как исчезают улыбки. Как взгляды становятся сосредоточенными, почти суровыми. Мы не развлекали их. Мы перепрограммировали. Джеймс стоял недвижимо, извлекая из баса не мелодию, а вибрацию фундамента. Мэттью бил по барабанам с мёртвой, хирургической точностью — каждый удар был не ритмом, а ударом молота по наковальне.

И вот он, припев. Моя сила прибывала не криком, а расширением, заполнением всего пространства. Я не просила их верить. Я констатировала.

«Watch out here I come...I am strong, I am resilient...I go hard, one in a million..Oh, I am, Oh...I am strong, I am the greatest...I go hard, I’m gonna make it...Oh, I am, Oh»

С каждым «I am» световые колонны вздымались выше, с каждым разом звук становился плотнее, холоднее. Это был гипноз. Я видела, как люди в зале не машут руками, а сидят, вжавшись в кресла, смотря прямо перед собой. Они не болельщики в этот момент. Они были частью стены. Частью горы.

В бридже, когда музыка свелась к одному-единственному, нервному щелчку барабана и моему перешептыванию в микрофон— в зале воцарилась такая тишина, что слышно было, как скрипят кожаные сиденья. В этой паузе висела вся ярость «Акул», весь их гнев, который вот-вот обрушится на лёд. И мы эту паузу удержали.

А потом — финальное, сокрушительное возвращение. Не взрыв, а мощное, триумфальное нарастание. Я не пела последние строки. Я их провозглашала, отчеканивая каждое слово, глядя поверх тысяч голов, прямо в чёрный проход, откуда сейчас должны были выйти наши парни.

«I! AM!»

Последний удар. Полная темнота. И тишина. На секунду, на две. А потом — не рёв, не скандирование. Гул. Глубокий, единый, почти что рычащий выдох пятнадцати тысяч человек, которые только что не посмотрели шоу. Они пережили посвящение. Они почувствовали себя несокрушимыми.

Свет зажёгся. Мы поклонились — не артисты, а демиурги, завершившие акт творения. И я, спускаясь со сцены, встретилась взглядом с Тимом. Он стоял в проходе, уже в полной экипировке, клюшка в руке. Он не улыбался. Он кивнул. Один раз. Коротко и ясно. В этом кивке было всё: «Принято. Состояние получено. Щит активирован.»

Джорди, наш старый охранник у выхода со сцены, вытер ладонью глаза.— Чёрт побери, Ана, — хрипло сказал он. — Я, кажется, только что заново научился дышать. Или не дышать. Не пойму.

Я улыбнулась и прошла дальше, навстречу оглушительной тишине в своих ушах. Мы не разорвали их сегодня. Мы их заморозили. Мы превратили нашу арену в ледяную крепость еще до начала игры. Акулам предстояло теперь не играть в хоккей. Им предстояло пытаться растаять лёд. И я знала — у них ничего не выйдет. Потому что мы уже заявили. Мы уже были. I Am. И это было законом.