Осторожно, как сапёр, я подошёл, вынул карандаш из её расслабленных пальцев, отложил скетчбук. Потом наклонился и, подсунув одну руку под колени, а другую под спину, поднял её на руки. Она весила ничего. Вскрикнула тихо, сонно, открыла мутные от сна глаза.— Тим?.. — прошептала она, и её руки автоматически обвили мою шею.— Я, — так же тихо ответил я, неся её в спальню. — Спи.— Ты приехал… — она уткнулась носом мне в шею, и её дыхание снова стало ровным и глубоким ещё до того, как я уложил её под одеяло.
Я разулся, скинул куртку и лёг рядом, просто обняв её за талию и притянув к себе спиной к груди. Её тело полностью расслабилось, растворившись в моём. Запах дорожной пыли, самолётного воздуха и усталости смешался с её тёплым, знакомым запахом сна. И в этот миг все семь дней разъездов, все победы и одно поражение, вся накопленная усталость — всё это отступило, растаяло в этом простом, абсолютном ощущении:правильное место.
Я не помню, как уснул. Помню только, как проснулся уже от яркого дневного света и тихого позвякивания на кухне. Я лежал на спине, а она, уже одетая в мою старую футболку, сидела на краю кровати и смотрела на меня. В руках она держала чашку с парящим кофе.— Доброе утро, — сказала она, и её глаза улыбались. — Или уже добрый день. Ты проспал семь часов кряду.— Лучшая смена за всю поездку, — прохрипел я, приподнимаясь на локте и принимая чашку. Кофе был крепким, почти горьким, каким я люблю. — Это что за шедевры кулинарии на столе были?Она покраснела.— Пробовала испечь имбирное. По рецепту из интернета. Получились… крепкие. Как хоккейная клюшка.Я фыркнул, делая глоток.— Зато с любовью. Ценю. Рассказывай. Про ролик. Про Мэри.
Мы проговорили за завтраком (я всё-таки рискнул попробовать одно печенье — оно и правда было твёрдым, но с приятным имбирным вкусом). Она рассказывала не как о подвиге, а как о работе: про съёмки, про то, как искала нужное состояние, про бесконечные повторы на репетициях. И в её рассказе я слышал то же, что чувствовал сам на выезде — взросление. Профессиональное, личное.
Потом она встала, взяла мою пустую тарелку и, проходя мимо, наклонилась и быстро, по-домашнему поцеловала в висок.— Рада, что ты дома.— Я тоже, — сказал я, ловя её за руку и притягивая обратно, чтобы по-настоящему, не спеша поцеловать в губы. Вкус кофе, имбиря и её. Лучшее сочетание.
— Планы на день? — спросила она, присаживаясь ко мне на колени.— Никаких. Абсолютный ноль. Только ты.— Значит, четвёртый пункт получает расширенную редакцию? — в её глазах заискрилось озорство.— Пожизненную и расширенную, — подтвердил я, обнимая её крепче. — Со всеми вытекающими. Начиная с того, что ты мне покажешь, что там у тебя с Мэри получилось. А потом… потом просто будем.
И это «просто будем» звучало лучше любой победы. Потому что это и было главной победой. Найти свою гавань. И знать, что сколько бы штормов ни было впереди, у тебя есть куда вернуться. К спящей в твоём кресле художнице, к твёрдым имбирным печеньям и к тишине, которая больше не пугает, а обволакивает, как самое надёжное в мире одеяло.
После того, как мы просто провалялись в обнимку полдня, смотря старый фильм, наступил тот самый момент тишины, когда слова рождаются сами собой, без обдумывания.
Она лежала у меня на груди, рисуя невидимые узоры на моей футболке. Я смотрел в потолок, чувствуя под ладонью ритм её дыхания.— Ана, — сказал я, и голос прозвучал глубже, чем я планировал.— М-м? — она приподняла голову, упираясь подбородком мне в грудину. Её глаза были спокойными, вопрошающими.— Слушай… Эта мастерская твоя. Аренда, свет, вода. Твои краски тут. Ты мотаешься между двумя берегами. — Я сделал паузу, собираясь с мыслями. Это был не заранее подготовленный спич. Это была констатация неудобства, которое стало очевидным, как только я вернулся. — Это неэффективно.
Она молчала, слушая.— Тут место есть. Под твои мольберты. Под твои скетчбуки. Окно большое, свет хороший. — Я кивнул в сторону пустующей ниши у окна в гостиной, где сейчас стоял только одинокий торшер. — И до арены — двадцать минут, а не сорок, как с той твоей окраины.
Она приподнялась ещё, оперлась на локоть, смотря мне прямо в лицо.— Ты… предлагаешь мне переехать? Сюда? — в её голосе не было ни восторга, ни испуга. Была та самая серьёзность, с которой она обсуждала контракт.— Предлагаю оптимизировать процессы, — сказал я, глядя ей в глаза. — Это логично. Ты проводишь здесь больше времени. Твои вещи уже начинают мигрировать. — Я кивнул на её шарф на вешалке, на её особую чашку в шкафу, на зарядку от её планшета, воткнутую в розетку у дивана. — Давай узаконим. Чтобы не было вопроса, где чья зубная щётка. Чтобы ты знала, что возвращаешься не куда-то, адомой. Вместе.
Я не сказал «я скучал» или «мне тебя не хватало». Это и так было понятно. Я говорил на нашем общем языке — языке практичности, ответственности и общей цели.— Это… очень серьёзно, Тим, — прошептала она.— Да, — согласился я. — Так же серьёзно, как твой контракт. Так же серьёзно, как моя работа на льду. Наше дело — это командная работа. А команда должна базироваться на одной базе. Для эффективности. И для… — я запнулся, подбирая слово, которое не звучало бы пафосно, — …для надёжности.
Она смотрела на меня, и я видел, как в её голове прокручиваются те же самые доводы. Практические. Эмоциональные.— А если… если мы разругаемся? Или тебе надоест моё творческое безумие посреди ночи?— Тогда у тебя останется твоя мастерская. Отступные всегда есть, — парировал я так же спокойно. — Но я не планирую ругаться. А твоё ночное творчество… я привык спать под любой шум. После рёва арены твой карандаш — это как колыбельная.
Она опустила взгляд, потом снова подняла его. И в её глазах я увидел не сомнение, а ту же самую твёрдую, осознанную решимость, что была у неё перед выходом на лёд.— Ладно, — сказала она просто. — Давай оптимизируем процессы.— Договорились, — я потянул её к себе и поцеловал в макушку, скрывая улыбку облегчения. — Это внеконтрактное соглашение, пункт первый: общая база.— С пожизненным действием? — спросила она, и в её голосе прозвучала та самая, едва уловимая шутка.— С правом бессрочной пролонгации, — подтвердил я, целуя её уже в губы. — Начинаем завтра. С коробок для твоих кистей.
Ана
На следующий день началось Великое Перемещение. Оно походило не на романтическое заселение, а на чёткую военную операцию. Утром Тим, не задавая лишних вопросов, просто привёз из строительного магазина десяток прочных картонных коробок разного размера, рулон пупырчатой плёнки и широкий скотч.— Система простая, — объявил он, расставляя коробки посреди моей мастерской. — Мелкие инструменты и кисти — в маленькие. Краски и банки — в средние, каждую банку отдельно оборачиваем. Холсты — в большие, вертикально, чтобы не помять. Бумага и скетчбуки — в плоские. Вопросы?
Вопросов не было. Его спокойная, методичная энергия заражала. Мы работали молча, как слаженный экипаж. Он аккуратно заворачивал в плёнку хрупкие вещи, я сортировала и укладывала. Под его руками даже самый беспорядочный творческий хаос обретал структуру. Он не выкинул ни одной засохшей тюбика краски, не прокомментировал гору испорченных набросков. Он просто систематизировал.
— Тут у тебя целый арсенал, — только и заметил он, укладывая пачку наждачной бумаги разной зернистости в отдельную коробку с подписью «Абразивы».
Когда основные коробки были запакованы и подписаны его чётким почерком («Кисти №1-3», «Масло, холодные оттенки», «Пастель сухая»), он отряхнул руки.— Остальное — мелочёвка и бытовые вещи. Их соберём завтра. Сегодня вывозим главный инструмент.Под «главным инструментом» он имел в виду не меня, а мой огромный, видавший виды мольберт из бука и два ящика с готовыми работами. Он лично разобрал мольберт, обернул тряпками места соединений и аккуратно вынес вниз, чтобы погрузить в машину. Следил за каждым шагом грузчиков (хотя приглашённые им ребята из службы доставки клуба явно боялись его больше, чем сломать что-то).
Приехав в его — теперь уже нашу — квартиру, он без лишних слов расчистил ту самую нишу у окна. Убрал торшер, передвинул небольшой стеллаж. Он уже всё продумал.— Здесь свет с утра до трёх часов идеальный. Розетки тут и тут, — показал он. — Для лампы, если будет нужно. И под столом можно протянуть удлинитель.
