На следующий день на тренировку нагрянула съёмочная группа. Камеры жадно ловили всё. И когда яркая ведущая с микрофоном подлетела к Тиму, вопрос был предсказуем, как удар ниже пояса:— Тим, ваши поклонники в соцсетях активно обсуждают вашу встречу с загадочной брюнеткой у арены. Не помешают ли... отвлекающие факторы подготовке к плей-офф?

Он побледнел. На камеру. Его челюсть напряглась, но голос остался стальным:— Моя личная жизнь не имеет отношения к хоккею. Все вопросы — о игре.

Он отбился. Но щит был пробит. И я, наблюдая со стороны, видела, как после этого его взгляд на секунду стал не поисковым, а... отстранённым. Он смотрел на лёд, на команду, на тренера, и в этом взгляде читалось холодное, расчётливое решение. Решение отгородиться. От всего, что не является частью игры. И в эту категорию, пусть на время, пусть не по его воле, попала и я. Не как предательница или проблема, а как напоминание о том внешнем мире, который вторгся в его отлаженную вселенную и принёс с собой хаос.

Вечером он молчал. Готовил ужин, отвечал односложно. Тишина между нами больше не была тёплой. Она была защитной. Он отгораживался не от меня, а от той самой трещины, что прошла через нашу общую жизнь — трещины, которую оставил после себя чужой, настойчивый след. И теперь мы оба стояли по разные её стороны: он — пытаясь зацементировать её работой и яростью, я — чувствуя, как из неё тянет холодом одиночества, которого я не заслуживала, но которое стало неизбежным следствием её игры.

Лёд треснул. И виновата в этом была не моя неуверенность, а чья-то чужая, хорошо рассчитанная ностальгия. И теперь нам обоим предстояло решить — сможем ли мы переступить через эту трещину, или она будет расширяться, пока не разломит всё пополам.

Приговор вынесли утром, сухим голосом тренера Брукса по телефону.«Рид, собирай вещи. Летишь в "Коготь". На две недели. Остынешь, слухи улягутся — вернёшься».

«Коготь». Фарм-клуб в провинциальном городе, куда отправляют новичков или тех, кто «выбился из обоймы». Для Тима — унизительная ссылка. Наказание не за плохую игру, а за шум. За пятно на репутации команды, которое оставила после себя Линда.

Я стояла в дверях спальни и смотрела, как он молча, с каменным лицом, складывает вещи в спортивную сумку. Каждое движение было резким, отточенным, лишённым эмоций. Он упаковывал не просто одежду. Он упаковывал свою ярость, своё унижение, свою вынужденную изоляцию.

— Тим...— Не надо, Ана, — он даже не обернулся. Его голос был плоским, как лезвие конька по льду. — Всё решено. Логично. Убрать источник проблем с глаз долой. Я — источник проблем.

— Ты не источник! Это она...— Неважно, — перебил он, наконец взглянув на меня. В его глазах бушевала буря, но снаружи был только лёд. — Важен результат. Результат — я лечу за триста миль отсюда. И ты остаёшься здесь одна, под перекрёстным огнём.

Он замолчал, сжав зубы, и продолжил укладку. Я чувствовала, как беспомощность подступает комом к горлу. Я хотела помочь, поддержать, но всё, что я могла сделать, — это наблюдать, как его карьера и наша совместная жизнь дают опасный крен из-за чужого расчёта.

В аэропорту он был непроницаем. Надел капюшон, опустил голову, отгородился от мира. Прощальный поцелуй был быстрым, сухим, почти что деловым.— Держись, — сказал он, глядя куда-то мимо моего плеча. — И... постарайся не светиться. Чем тише будешь, тем быстрее это закончится.

Он ушёл в зону вылета, не оглядываясь. Его слова «постарайся не светиться» висели в воздухе, как приговор и мне. Я стала частью проблемы, которую нужно было сделать невидимой.

Но я не могла просто сидеть и ждать. Я не была проблемой. Я была партнёршей. И если его наказали за «шум», значит, нужно было этот шум заглушить. Не тишиной. Правдой. Но правдой, поданной так, чтобы это работало на него, а не против.

Моим первым шагом стал звонок Нейту.— Нейт, мне нужен доступ ко всем промо-материалам со съёмок для «Kava». Особенно к тем, где мы с Тимом. И нужна твоя помощь, чтобы грамотно их вывести.На том конце провода повисла пауза.— Ана, это рискованно. Сейчас любое твоё публичное появление будут трактовать против него.— Не если это будет не «появление», а работа, — сказала я твёрдо. — Нам нужно сместить фокус. С «скандала Рида» на «профессионала Рида, который даже в сложный момент выполняет обязательства».

Нейт задумался.— Умно, — наконец произнёс он. — Рискованно, но умно. Приезжай в магазин. Посмотрим, что можно сделать.

Вторым шагом был звонок Элизе.— Мне нужен твой циничный взгляд на ситуацию, — сказала я, без предисловий. — И список контактов в медиа, которым можно подкинуть историю. Не оправдывающую. Объясняющую. С акцентом на его профессионализм и на то, что его наказали превентивно, чтобы защитить команду от внешнего шума.— О, детка, ты учишься играть в грязные игры, — с восхищением протянула Элиза. — Дай мне час.

Пока она работала, я была в магазине с Нейтом и его PR-менеджером. Мы отобрали несколько кадров со съёмок. Не те, где мы целуемся (слишком личное, слишком провокационное), а другие. Где мы просто стоим рядом, серьёзные, сосредоточенные, в одежде бренда. Где он смотрит не на меня, а в камеру — взгляд хоккеиста, собранного перед выходом на лёд. Мы подготовили краткий пресс-релиз о выходе новой коллекции «Kava» с участием Тима Рида, отметив, что съёмки прошли до нынешней ситуации, и подчеркнув его «неизменную преданность делу и профессиональный подход».

Потом был звонок Майклу. Не с просьбами. С предложением.— Майкл, вы хотите, чтобы шум утих? Я могу дать медиа другую историю. Историю не о «ссоре» или «измене», а о том, как клуб превентивно защищает своего игрока от внешних помех, отправляя его сосредоточиться на игре. А я, как часть команды, продолжаю работать здесь, поддерживая общий настрой. Это выставит клуб в свете заботливого и строгого института, а не сборища сплетников.

Майкл долго молчал.— Вы играете с огнём, мисс Джонс.— Нет, — ответила я. — Я тушу пожар, который разожгли другие. Дайте мне шланг.

Он не дал благословения, но и не запретил. Молчание было знаком «делай на свой страх и риск».

Элиза сработала блестяще. На следующий день в двух уважаемых спортивных блогах вышли статьи с почти идентичным посылом: «Чикаго Дьяволы» отправляют Тима Рида в «Коготь» не из-за проступка, а как тактическое решение оградить ключевого игрока от медийного давления перед решающими играми». Статьи цитировали «анонимные источники в клубе», намекали на «непрошенное внимание со стороны старого знакомства» и делали акцент на том, что Рид «принял решение руководства с пониманием, как истинный профессионал». Одновременно с этим «случайно» всплыли в сети отобранные нами кадры для «Kava» с подписью: «Рид остаётся лицом бренда даже в период концентрации на игре».

Шум не прекратился, но его тональность начала меняться. От смакования «скандала» — к обсуждению «жёсткого, но прагматичного менеджмента в "Дьяволах". Имя Линды всё реже звучало в связке с Тимом, всё чаще — как «посторонний фактор, мешающий подготовке команды».

Я не обманывала себя, думая, что всё решилось. Но я создала противоположность. Дала тем, кто хотел говорить о Тимe, другую, более сильную историю. Историю не о слабости, а о силе и дисциплине.

Поздно вечером, когда первая волна публикаций схлынула, мне позвонил Тим. Его голос в трубке был другим — не плоским, а усталым, но живым.— Ты... что ты наделала? — спросил он без предисловий.— То, что должна была, — ответила я просто. — Работала на нашу команду.На том конце провода он тяжело вздохнул.— Это было опасно. Ты могла сделать только хуже.— Но не сделала. Потому что я не играла в их игры. Я играла в свою. Ту, где ты — профессионал, а не жертва сплетен. Где мы — команда, а не проблема.Он долго молчал.— Спасибо, — наконец произнёс он, и в этом слове было больше, чем благодарность. Было признание. Признание того, что я не просто девушка, которая ждёт его возвращения. А союзник, который может действовать на его территории и по его правилам. — Как ты там?— Скучаю, — призналась я, и голос дрогнул. — Но держусь. Работаю. Отрабатываю новую программу. Мэри грозится меня прибить, если я хоть на секунду сфокусируюсь на чём-то, кроме музыки.Он тихо хрипло рассмеялся — первый раз за эти дни.— Так её. Слушай... это ненадолго. Я вернусь. И всё это... мы как-нибудь переживём.— Знаю, — сказала я. — Потому что мы вместе. Даже когда нас разделяют триста миль.