Третий период был формальностью. «Стингрей» сдались. Они просто откатали двадцать минут, понимая, что выбить эту команду из колеи сегодня невозможно. Финальная сирена прозвучала не как взрыв, а как логичная точка. 3:0. Серия выиграна. 4:1.

На льду — не безумное празднование. Были объятия, похлопывания, усталые улыбки. Но главное чувство было не эйфория, а глубокое удовлетворение. Удовлетворение от хорошо выполненной, чертовски сложной работы. От того, что система, которую мы все — игроки, тренеры, мы с ребятами на сцене — выстраивали весь сезон, с трещинами и падениями, выдержала самое большое давление и сработала безупречно.

В раздевалке царила странная атмосфера — тихого, взрослого ликования. Буш поливал кого-то шампанским, но даже его крики были какими-то... сдержанно-радостными. Я стояла у двери, наблюдая. И мой взгляд поймал Тим. Он сидел на скамейке, ещё в полной экипировке, и просто смотрел в пол, улыбаясь сам себе. Потом поднял голову, нашёл меня и кивнул. Кивок говорил: «Мы это сделали. Вместе».

Потом был вечер дома. Тим принёс огромную пиццу («Потому что после такой работы надо есть как нормальные люди, а не как спортсмены»). Мы сидели на полу в гостиной, и он, с набитым ртом, говорил:— Знаешь, что было самым крутым сегодня? То, что мы играли... как твоя сегодняшняя песня. Холодно. Чётко. Без суеты. Как будто ты нам изнутри дирижировала.— Я и дирижировала, — улыбнулась я. — Просто дирижёрская палочка сегодня была невидимой.— Она была в каждой нашей смене, — серьёзно сказал он. — В каждом решении не лезть в драку, а сделать правильный пас. Это был наш общий ритм. И он сработал.

Мы лежали потом в темноте, и я думала о том, что наша «история» — эти песни— только что получила свою первую, блестящую главу. Главу о дисциплине, холодном расчёте и первой большой победе. Но впереди — полуфинал. Другая команда, другой вызов. И наша следующая песня в этой истории, «Ready for War», должна будет звучать уже по-другому. Не как холодная угроза, а как открытое, яростное объявление войны. И мне уже не терпелось снова встретиться с Джеймсом и Мэттью, чтобы начать ковать это новое оружие. Потому что наша битва была выиграна. Но война — только начиналась.

Утро после победы было тихим, медленным, пропитанным той приятной мышечной усталостью, которая наступает после сверхнагрузки. Но уже за кофе мысли, как стая беспокойных птиц, сновали вокруг одной темы: «Ready for War».

Холодная, выверенная дисциплина «All Eyes On Me» сработала. Мы замкнули серию. Но полуфинал — это другая планка. Другая ярость. Противник будет сильнее, голоднее, без права на ошибку. Наша новая песня должна была не охлаждать пыл, а разжигать его. Не сковывать — освобождать ту первобытную, чистую агрессию, которая нужна, чтобы выжить и победить в настоящей войне на льду.

Студия, наша вторая домашняя арена, встретила меня гулом тишины. Джеймс уже был там, перебирая аккорды на басу — не мелодию, а скорее ритмичный, назойливый, как набат, рисунок.— Слышишь? — сказал он, не отрываясь от грифа. — Костяк. Пульс. Как сердцебиение перед штурмом.— Слишком ровно, — ответила я, ставя сумку. — Нужны сбои. Рваный ритм. Как прерывистое дыхание после смены. Как вот это.Я подошла к синтезатору, нашла низкий, давящий пресет и выстукала простой, но смещенный бит. Не «туц-туц-туц», а «туц-туц... туц-туц-туц-туц». Неустойчивый. Беспокойный.Джеймс замер, прислушался, и его лицо озарилось.— Да. Это уже не сканер. Это прицел. Который дёргается. Который ищет цель.

В этот момент ворвался Мэттью, с привычным грохотом упавшей палки и взрывом энергии.— Слышал, как они вчера гвозди забивали? Сухо! Без эмоций! Бьютифул! — выпалил он. — А сегодня мы будем ломать стены, да? Где наша война?Мы показали ему набросок ритма. Он сел за установку, послушал десять секунд, и его пальцы сами понеслись по тарелкам, вырисовывая не мелодию, а хаотичные, нервные всплески поверх нашего костяка. Он добавил работу хэта — быструю, сухую, как стук зуба от адреналина.И вдруг — всё сложилось. Басовый набат Джеймса, мой рваный электронный пульс, дробь и взрывы Мэттью. Воздух в студии сгустился, зарядился статикой предстоящего взрыва.

— Вот он, — прошептал Джеймс. — Звук срыва с цепи. Теперь голос.

Я взяла микрофон. Закрыла глаза. Представила не трибуны, а лёд. Не праздник, а предстоящие семь игр адской борьбы. Я не стала петь — я начала говорить. Низко, сдавленно, сквозь зубы, поверх нарастающего гума.«I'm already in motion...I'm a renegade...Nothing can break my focus»

Потом сила пошла из диафрагмы, голос сорвался в крик, но не истеричный, а собранный, сконцентрированный, как удар клинка:«I'm ready for war...I'm ready for war!»

На последнем слове Мэттью врезал по малому барабану, Джеймс сделал резкий слайд по струнам, а я ударила по клавише, которая звучала как сирена воздушной тревоги. Мы замерли. В ушах стоял звон.Мэттью вытер пот со лба и оскалился:— О да. Это уже не песня. Это силовой приём. Прямо в челюсть.— Тут нельзя петь, — сказала я, ещё ловя дыхание. — Тут нужно провозглашать. Каждая строчка — как клятва на крови. Как выкрик перед броском под шайбу.Джеймс кивнул, перебирая струны, находя ту самую, «кровавую» тональность:— Структура должна быть жёсткой, как броня. Куплеты — как построение, сдержанные, угрожающие. Припев — это сам бросок. Полная, безудержная мощь. А бридж...— Бридж будет падением, — перебила я. — Тишина. Только мой шёпот и одинокий удар тарелки. Как момент перед бурей. Перед решающей атакой.— И тогда финальный припев, — закончил Мэттью, — должен разрушить всё к чертям. Все стены. Весь звук. Чтоб после него осталась только тишина и звон в ушах. Как после победы.

Мы снова погрузились в работу. Выковывали каждую секцию, как кузнецы — меч. Спорили о гармонии, подбирали дисторшн, который резал бы слух, но сводил с ума. Это была уже не репетиция. Это была подготовка. Мы собирали звуковую бомбу, которую предстояло заложить под трибуны на следующей домашней игре.

Когда мы, наконец, выдохлись, студия была наполнена тяжёлым, насыщенным звуком, как воздух после грозы. Моё горло саднило, пальцы Джеймса были красными, а Мэттью сидел, обхватив голову руками, с блаженной улыбкой усталости.— Они не готовы, — хрипло сказал я, глядя на свои заметки, испещрённые пометками «ярость», «рваный ритм», «срыв».— Мы и не должны их готовить, — отозвался Джеймс, убирая бас. — Мы должны их сокрушить. С первого аккорда.Я кивнула, глядя в окно, где уже темнело. Где-то там Тим и ребята, наверное, уже смотрели записи будущего соперника, строили свои планы войны.А у нас был готов её саундтрек. Гимн ярости, который должен был стать их боевым кличем. Глава о дисциплине была закрыта. Пришло время для главы о гневе.Я улыбнулась. Мне уже не терпелось надеть чёрное и выйти на свет софитов, чтобы объявить: война объявлена. И мы к ней более чем готовы.

Я стояла на тёмной сцене «Девилз-Арены» и чувствовала, как от пустых трибун тянет холодом. Тишина была оглушительной, тяжёлой, и в ней — море призраков прошлых побед. Но сегодня мы были здесь не для них. Сегодня наша арена была студией, а трибуны — экраном, в который смотрела команда, находящаяся за тысячи километров.

Сквозь наушник я слышала голос Криса, нашего оператора: «Готово. Связь с их раздевалкой прямая. Картинка и звук идут чисто. Они все перед экраном».Сердце ударило один раз, гулко, как тот самый малый барабан, по которому вот-вот обрушится палка Мэттью. Это была атака. Не на слушателей, а на них. На наших ребят. Мы должны были не спеть им песню. Мы должны были передать им ярость. Перелить её по проводам, как электрический ток.

Я посмотрела на Джеймса. Он стоял неподвижно, вцепившись в гриф баса, его пальцы замерли над струнами. Готовность была абсолютной. Я кивнула Мэттью. Он поднял палочки, и в его глазах вспыхнул тот самый, дикий огонь.

Я поднесла микрофон к губам и не запела. Я прошептала. Сквозь зубы. Чтобы они наклонились к экрану, чтобы услышали.