В её тоне не было ни жалости, ни паники. Была констатация. Как будто она сказала «ну, сегодня дождь». И от этого стало чуть легче.— Жесть — это мягко сказано, — я провёл рукой по лицу. — Они даже не выиграли. Они... пережили. А мы проиграли из-за какого-то клоунского рикошета.— Да, — просто согласилась она. — Так бывает. И что теперь?

Её вопрос повис в тишине комнаты отеля. Не «как ты?», не «что чувствуешь?». «И что теперь?» Вопрос человека, который ждёт не эмоций, а решений.— Теперь... — я задумался. — Теперь нужно не дать этой досаде всех разъесть. Мы в раздевалке молчали как убитые. Это хуже любого крика.— Значит, твоя работа — заставить их говорить, — сказала она. — Не как лидер. Как свой. Как тот, кому тоже обидно до чёртиков. Начни с себя. Скажи им, что ты чувствуешь. Глупейшую злость на этот рикошет. Бессилие. А потом спроси их. И главное — напомни.

— Напомнить? О чём? — спросил я, хотя уже догадывался.— О том, кто они, — её голос притих, стал почти интимным, несмотря на тысячи километров между нами. — О том, что они не та команда, которую ломает одна неудача. Они — та команда, которая после такой неудачи возвращается и рвёт. Потому что им есть что доказывать. Уже не «Громобоям». Себе. Что этот дурацкий гол — просто случайность. А случайности не повторяются. Повторяется мастерство. И оно — на вашей стороне.

Я слушал, и её слова, как всегда, ложились прямо на больное место, не как бальзам, а как точный хирургический инструмент.— Страшно, что это съест команду изнутри, — признался я тихо.— Не съест, если вы это съедите первыми, — парировала она. — Вместе. Собери их. Не на официальный разбор. Просто... поговорите о той самой игре, ради которой всё это началось.

Она была права. Нам нужно было не тактическое совещание. Нам нужен был разговор. Чтобы выпустить пар, чтобы увидеть, что эта боль — общая. А из общей боли рождается общая ярость. Общая решимость.— Спасибо, — выдохнул я, и в этом слове была благодарность не за поддержку, а за ясность. За то, что она видела суть сквозь миль и эмоций.— Не за что, — она улыбнулась, и в её глазах блеснула та самая стальная нежность. — Теперь иди. К своим. Твоё место сейчас там. А я... я буду здесь. Буду помнить, с чего вы начинали. И буду ждать, когда вы вернётесь домой.

Она поднесла два пальца к губам и легонько дунула в камеру — наш заменитель поцелуя на расстоянии.— Удачи. Покажите им, из какой стали вы сделаны. Не той, что не гнётся. А той, что гнётся, но не ломается. И возвращается с удвоенной силой.

Связь прервалась. Я ещё минуту сидел, глядя на экран, где только что было её лицо. Горечь никуда не делась. Но она перестала быть ядом, разъедающим изнутри. Она стала топливом. Топливом для разговора, для сплочения, для того самого «что теперь».

Я встал и вышел в коридор. Пошёл не к лифту, а по этажу. Стукнул в первую дверь — к Дину. Потом к Келлеру. Потом к Андерсу. Просто сказал: «Собираемся у меня. Поговорить. Не о хоккее. О том, какого хрена».

И когда они, хмурые, но без отторжения, начали сходиться в моём номере, я знал, что она снова была права. Наше самое страшное поражение могло стать началом нашей самой яркой победы. Потому что мы были вместе. И потому что где-то далеко на нас смотрели глаза, которые верили в нас даже тогда, когда мы сами в себе сомневались.

Номер был тесным для такого количества крупных, мрачных мужчин, от которых ещё пахло потом, льдом и поражением. Они втиснулись кто куда: Дин сидел на подоконнике, Келлер — на краю ванной в открытой двери санузла, Андерс и Буш заняли два кресла, остальные расположились на полу или стояли, прислонившись к стенам. Воздух был густым от молчания и невысказанной злости.

Я стоял посередине, чувствуя тяжесть их взглядов.— Ладно, — начал я, ломая тишину. — Херовая игра. Дурацкое везение у них. И мы проиграли. Давайте с этого начнём. Не будем делать вид, что всё окей.

— Окей? — хрипло фыркнул Дин, не отрывая взгляда от пола. — Да нас ограбили, как последних лохов. Весь матч их мочили, а они один раз пнули — и гол. Какая нафиг тактика?

— Тактика наша была правильной, — спокойно, но твёрдо сказал Буш. — Мы их переиграли по всем показателям, кроме одного — счёта. Иногда так бывает.— И что, с этим смириться? — вырвалось у Келлера.— Нет, — ответил я за всех. — Не смириться. Использовать.

Все посмотрели на меня.— Использовать как? — спросил Андерс, его спокойный голос был как якорь в этом море раздражения.— Как дрова для костра, — сказал я, вспоминая слова Аны. — Мы сейчас все злые до чёртиков. На них, на судей, на эту дурацкую шайбу, на весь этот город. Правильно? Так давайте не молчать. Давайте эту злость вытащим наружу. Прямо сейчас. Кто что чувствует? Дин?

Дин поднял взгляд, его глаза горели.— Чувствую, что хочу что-нибудь разбить. Желательно того громилу, который по коньку попал.— Хорошо, — кивнул я. — Запомни это чувство. А ты, Келлер?— Чувствую, что нас обманули, — буркнул тот. — Что мы играли в одну игру, а они — в другую. Грязную.— И они в ней выиграли сегодня, — констатировал я. — Так что, мы теперь тоже будем играть в грязную?Вопрос повис в воздухе. Все понимали — нет. Наша сила не в этом.— Нет, — тихо, но чётко сказал Андерс. — Мы будем играть в свою. Но с удвоенной, с утроенной злостью. С холодной, концентрированной злостью. Они думают, что сломили нас этой случайностью. Они ошибаются. Они нас разозлили.

И вот оно. Фраза, которая соединила все наши чувства в одно.— Именно, — подхватил я. — Они думают, что теперь мы сломленные, что удача отвернулась. А на самом деле они просто разбудили в нас ту самую злость, с которой мы начинали каждый раунд. Помните «Ready for War»? Помните ту ярость перед первой игрой с «Акулами»? Вот она. Она вернулась. Только теперь она не от неуверенности. Она от обиды. От понимания, что мы лучше, но проиграли из-за ерунды.

Я обвёл взглядом комнату. Напряжение в лицах начало сменяться чем-то другим. Не спокойствием, а сосредоточенной решимостью. Злость перестала быть хаотичной, она начала кристаллизоваться.— Завтра они выйдут уверенные, что нашли нашу слабину, — продолжал я. — Что один дурацкий гол сломал нас. И мы им это покажем первые десять минут. Пусть думают, что мы в себе не уверены. Пусть расслабятся. А потом... — я сделал паузу, — потом мы включим ту самую игру. Не просто контроль. Мы включим каток. Мы будем их давить не просто владением. Мы будем их давить скоростью и умом, залитой в эту нашу сегодняшнюю злость. Каждый пас будет со злостью. Каждый бросок будет со злостью. Каждый силовой приём — не чтобы покалечить, а чтобы унизить их попытки играть с нами в ту же игру.

В комнате стало тихо, но это была уже не тишина поражения. Это была тишина усвоенного урока. Тишина перед бурей.— Мы проиграли битву, — подытожил Андерс, вставая. — Не войну. И завтра мы начнём новую битву. Не с нуля. С опытом этой боли. И выиграем её. Потому что мы — не те, кто ломается от одного рикошета. Мы — те, кто после такого рикошета возвращается и забивает десять. Всем понятно?

По комнате прокатился низкий, согласный гул. Не крик. Рычание. Рычание загнанного в угол, но не сломленного зверя, который только что понял, что его противник не сильнее — ему просто повезло.

Люди стали расходиться, но уже не с опущенными головами. С твёрдыми, решительными лицами. Процесс пошёл. Яд был выплеснут, и на его месте рождалось новое, куда более опасное топливо — холодная, расчётливая ярость.

Когда все ушли, я снова сел на кровать и взглянул на телефон. Я не стал ей звонить. Просто отправил короткое сообщение: «Разговор состоялся. Злость легализована. Завтра будет ответ.»

Ответ пришёл почти мгновенно: «Знаю. Никогда в вас не сомневалась. Спите. Завтра вам понадобятся силы, чтобы хоронить их.»

Я выключил свет и лёг. Впервые за этот вечер мысли были не о том дурацком голе. Они были о завтрашней игре. О том, как мы выйдем на лёд и превратим сегодняшнее унижение в их самое сокрушительное поражение. Сон пришёл быстро и был крепким. Как у солдата перед атакой, который знает, что завтра он возьмёт реванш.