Я достала из сумки грим. Руки не дрожали. Я наносила тонал, подводку, тени с той же методичной точностью, с какой он наматывал ленту на клюшку. Это был ритуал подготовки к бою. Моему бою. Сегодня я выйду на лёд не одинокой и уязвимой. Я выйду, зная, что за моей спиной стоит стена. Что где-то там, в другой раздевалке, человек, который только что вёл меня за руку, сейчас облачается в доспехи. И часть этой брони — для меня.

Я вздохнула, закончив с гримом, и положила руку на грудь, чувствуя ровный, уверенный стук сердца. Пятнадцать тысяч человек? Пусть. Сегодня среди них есть один, чей взгляд будет значить для меня больше, чем рёв всех остальных. И для него я должна быть безупречной. Не богиней. Своей. Сильной, профессиональной, незыблемой. Как он.

Я взяла микрофон, сделала последнее, проверочное дыхательное упражнение и вышла из гримёрки. Навстречу гулу арены, навстречу льду, навстречу нашей с ним общей работе.

Гул арены проникал сквозь стены, превращаясь в низкочастотный грохот, который чувствовался скорее грудью, чем ушами. Я стояла в узком, тёмном проходе за бортом, откуда был виден кусочек льда и скамейка запасных. Мои ладони были сухими, дыхание — ровным. В ушах, как талисман, тихо позвякивали беруши, висевшие на тонком шнурке на шее.

Из туннеля, ведущего из раздевалки, повалил пар и вырвалась первая волна игроков. Они не бежали, а шли тяжёлой, покачивающейся походкой людей, обременённых килограммами пластика и металла. В их глазах горел тот самый боевой азарт, который я раньше лишь угадывала с трибун. И среди них — он.

Тим вышел не первым и не последним. Он шёл в середине группы, но даже в этой массе брутальной силы он читался отдельно. Не выше, не массивнее — центрированнее. Его взгляд скользнул по проходу, нашёл меня в полумраке и задержался на секунду. Никаких кивков, улыбок. Просто контакт. Взгляд-якорь. В нём было всё: «Я тебя вижу. Я здесь. Делай своё дело». И он двинулся дальше, к скамейке, растворяясь в плече своих товарищей.

И вот диктор оглашает состав. Грохот нарастает. Моё имя пока не звучит. Моя битва начнётся позже. Сейчас — его время. Шайба вброшена, и лёд взрывается движением. Я не отрываю взгляда от номера 69. Он не мельтешит, не бросается вперёд. Он занимает позицию, как башня. И когда могучий форвард соперника пытается протащить шайбу вдоль борта, Тим встречает его не просто силовым. Он встречает его стеной.

Раздаётся глухой, сочный удар пластика о пластик, скрежет коньков. Форвард отлетает к борту, Тим остаётся на ногах, не шелохнувшись, и мгновенно отправляет шайбу вперёд, на выход нашему нападающему. Чисто. Жёстко. По делу.

Вокруг меня ахнули техники, кто-то одобрительно крикнул. А я сжала в кулаке беруши на своей шее.

И в этот момент страх окончательно ушёл, растворившись в гордости и странном чувстве сопричастности. Я стояла не просто зрителем. Я была частью этой машины. Частью его силы. И когда через двадцать минут диктор наконец прокричит моё имя, я выйду на этот лёд не просто спеть. Я выйду, чтобы закрепить наш общий успех. Чтобы мой голос стал ещё одним, неоспоримым аргументом в нашу пользу. В пользу нашей новой, только что заявленной на весь мир команды.

Когда он выбил того здоровяка у борта, во мне что-то щёлкнуло. Не от страха за него — от ясности. Я поняла, что этот удар, этот хруст пластика, этот мгновенный, холодный расчёт — всё это часть его языка. И я поняла этот язык. Он говорил не с соперником. Он говорил со мной. И со всеми остальными. Каждый его выезд, каждый блок — это был выстроенный, железный аргумент.

И когда диктор нараспев выкрикнул моё имя, и софиты ударили в лицо, я вышла на лёд уже с другим знанием. Я шла не на пустоту. Я шла на укреплённые позиции. Он только что расчистил площадку. Не только физически. Он расчистил её психологически. Зал был взвинчен его силовой, заряжен агрессией, которую он, как дирижёр, превратил в нашу силу.

Я не искала взглядом свой дальний угол. Сегодня он был мне не нужен. Я нашла взглядом скамейку запасных. Нашла его. Он сидел, откинувшись, с поднятым забралом, и смотрел прямо на меня. Всё его внимание было здесь. На мне. Не на сопернике, не на шайбе.

Я вдохнула. И запела.

Голос в этот раз не был проникающим лезвием, как в первый раз. Он был знаменем. Широким, уверенным, несущимся под своды арены и заполняющим каждую щель, оставшуюся после грохота силовых приёмов. Я не просила внимания. Я его брала. Потому что имела на это право.

Я пела о чём-то светлом и летящем, но делала это с такой фундаментальной, незыблемой уверенностью, будто за моими плечами стояла целая армия. И она стояла. В лице одного человека в форме с номером 69. Этого было более чем достаточно.

Когда последняя нота смолкла, и гром арены обрушился на меня, я не опустила головы. Я сделала лёгкий, почти невесомый поклон в сторону нашей скамейки. Не залу. Им. Ему. Спасибо за прикрытие. Задание выполнено.

Возвращаясь за борт, я поймала его взгляд. Он не аплодировал. Он кивнул. Коротко, по-деловому. Как начальник, принимающий рапорт. «Принято. Хорошая работа». И в его глазах горела та же тихая, всепоглощающая гордость, что была после нашей ночи. Только теперь она была публичной. И от этого становилось тепло даже в ледяном сквозняке от туннеля.

Тим

Я смотрел, как она уходит со льда, прямая, с высоко поднятой головой. Вся её стать, каждый жест кричали об одном: «Я здесь. Я своя. И я сильна». Она не просто спела. Она держала фронт. Мой левый фланг был в полной безопасности.

Ко мне подсел Дин, только что сошедший после смены. Он хрипло дышал, вытирая лицо.

— Ну что, командир, — просипел он, кивая в сторону скрывшейся в туннеле Аны. — Твой талисман сегодня не просто поёт. Он... командует парадом.

— Она, — поправил я его автоматически, не отрывая взгляда от пустого теперь льда. — И да. Командует. Как и положено.

Дин хмыкнул, но в его хмыканье слышалось одобрение.

— Ладно. С таким прикрытием с фланга можно и горы свернуть. Готовься, сейчас тебе их здоровенный братва пойдёт отыгрываться. За твой силовой и за её выход.

— Пусть идут, — сказал я спокойно, опуская забрало. Сердце билось ровным, мощным ритмом. Не адреналин. Уверенность. — Мы готовы.

Дин не ошибся. Следующий состав соперника вышел на лёд с налитыми кровью глазами. Их главный громила, Брендон Шоу, метнул на меня взгляд, полный немого обещания. Они были унижены дважды: моим силовым приёмом, выставившим их звезду на посмешище, и выступлением Аны, которое прозвучало как триумфальный гимн прямо после их позора. Им нужна была кровь. Моя.

Отлично. Я как раз был в настроении.

Когда шайба в очередной раз застряла в углу за нашими воротами, и туда ринулась вся их мощь, я знал, что будет. Брендон пошёл не на шайбу. Он пошёл на меня. Двести двадцать фунтов чистых мышц и злобы, летящие на скорости.

Я не стал уворачиваться. Я развернулся к нему грудью, приняв вес всего тела на щитки, и в тот же миг, используя его же импульс, провернулся и всадил локоть ему под доспехи, в мягкие ткани на талии. Жёстко. По-грязному. Так, как учат в подворотнях, а не в хоккейных школах. Он ахнул, потерял равновесие, и я, не отпуская, толкнул его лицом в борт. Не со всей силы. Достаточно.

Судья свистит. Малый штраф. Две минуты. Брендон, багровый от ярости, что-то орёт мне вслед. Я молча плыву к скамейке штрафников. На трибунах рев. Мои, наши, кричат одобрение. Его свистят и показывают кулаки. Мне плевать. Я снял шлем, вытер лицо и посмотрел на табло. Наши ведут. И главное — его глаза, полые от злости, больше не ищут меня. Они ищут шайбу. Миссия выполнена. Угроза нейтрализована. Он теперь будет играть, а не мстить.

Из туннеля вышла она. Ана. Не в своей гримёрке, а здесь, в пекле. Она подошла к стеклу рядом со скамейкой штрафников. Её лицо было бледным, но спокойным. Она увидела тот эпизод. И теперь смотрела на меня не с ужасом. С пониманием. Она видела не драку. Видела работу. Мою работу.

Я поднял руку и постучал костяшками пальцев по стеклу с её стороны. Один раз. Коротко. «Всё в порядке».