Я боялся сдвинуться, чтобы не разрушить хрупкое равновесие этого момента. Боялся, что она очнётся и увидит в моих глазах не то, что ожидала — не просто удовлетворение, а какой-то животный, первобытный трепет, смешанный с абсолютной, всепоглощающей ответственностью. Она была моей теперь в самом древнем смысле этого слова. И это меня не пугало. Это ставило всё на свои места.

Я лежал и слушал, как её дыхание выравнивается, превращаясь в лёгкий, ровный звук. Моя рука лежала на её талии, и я чувствовал под ладонью каждый вдох и выдох. Её кожа была горячей, бархатистой. Я зажмурился, пытаясь запечатлеть в памяти это ощущение — тяжесть её тела, доверчиво прильнувшего ко мне, запах наших тел, смешавшийся в одно целое.

«Пожизненно». Я сказал это, и слова вырвались из самого нутра, не отредактированные мозгом. И теперь они висели в воздухе, как клятва, данная не ей, а самому себе. Самому главному в своей жизни проекту. Теперь у него было новое, критически важное ответвление: её благополучие, её счастье, её безопасность. Физическая, эмоциональная, любая.

Она пошевелилась во сне, её губы коснулись моей кожи, и по всему телу пробежала волна чего-то такого острого и нежного, что я едва не вздрогнул. Я осторожно, миллиметр за миллиметром, притянул её ещё ближе, пока она не оказалась вся на мне, её голова на моей груди. Она вздохнула глубже и уткнулась носом в шею. И в этот момент я понял, что готов на всё. На любую драку на льду, на любые переговоры, на любые жертвы. Лишь бы это дыхание рядом с моим не прерывалось.

Утро было другим. Не было неловкости, неторопливого открывания глаз и попыток понять, где ты. Я проснулся потому, что её ресницы зашевелились у меня на груди. Она открыла глаза, и первое, что она увидела, — это моё лицо. И улыбнулась. Не смущённо, а так... спокойно. Как будто это было самым естественным утром в её жизни.

Мы не говорили о вчерашнем. Не нужно было. Всё было сказано без слов. Помогая ей подняться, я заметил на её бедре лёгкий синяк от моего же пальца и почувствовал внезапный, резкий укол вины. Но она, следуя за моим взглядом, просто провела ладонью по этому месту и сказала: «Ничего. Это просто синяк».

Завтрак был таким же простым и молчаливым, как ужин. Я готовил кофе, она резала тосты. Наши движения были синхронны, мы обходили друг друга на маленькой кухне, не сталкиваясь. Будто танцевали уже давно выученный танец.

И вот мы ехали на арену. На важную игру. Но сегодня в машине была не только сосредоточенная тишина перед боем. Было тихое, ровное сияние, исходившее от неё. Она смотрела в окно, а я смотрел на её отражение в стекле и думал о том, как странно устроен мир. Вчера эта хрупкая девушка покорила пятнадцать тысяч человек, а ночью доверила мне саму себя. И сегодня мы вместе ехали на работу.

На парковке у служебного входа было, как всегда, людно: техника, фанаты, пресса. Обычно я проходил этот путь быстро, с опущенной головой, отгородившись наушниками. Сегодня я выключил двигатель, обернулся к ней.

— Готова?

Она кивнула, и в её глазах читалась та же рабочая сосредоточенность, что и у меня. Мы вышли одновременно. И я, не задумываясь, протянул ей руку. Не для поддержки. Для связи. Чтобы физически чувствовать, что мы идём вместе.

Она без колебаний вложила свою ладонь в мою, и её пальцы сплелись с моими. И вот так, держась за руки, мы пошли через парковку к чёрному служебному ходу.

Тишина наступила мгновенно. Я чувствовал на себе десятки взглядов: охранников, водителей, зазевавшихся фанатов. Потом пошёл шёпот. Он нарастал, как волна, пока мы шли.

«Это... это же та самая певица? С ним?»

«Рид? Тим Рид? Держась за руку? Я что, сплю?»

«Смотри-ка, тафгай остепенился...»

Слово «остепенился» долетело до меня особенно чётко. Обычно такие разговоры, любое обсуждение моей личной жизни за бортом, вызывали во мне глухое раздражение. Сегодня я почувствовал нечто иное. Удовлетворение. Да, чёрт возьми, остепенился. Приобрёл. Построил своё. И веду её на свою территорию, и всем видом даю понять — это моё. И трогать не надо.

Я встретился взглядом с одним из старых охранников, Сэмом. Тот едва заметно подмигнул и кивнул, одобрительно так. Дескать, молодец, парень.

Ана шла рядом, высоко держа голову. Она слышала шёпот, я видел, как слегка напряглись её пальцы в моей руке. Я сжал их чуть сильнее, передавая без слов: «Ничего. Это наша территория. Иди смело».

Мы пересекли порог, и тяжёлая дверь закрылась за нами, отсекая внешний мир. В полумраке коридора она остановилась, подняла на меня глаза.

— Ну что, — сказала она, и в её голосе звенела лёгкая, озорная нотка, — теперь все знают, официально.

— Неподкупно официально, — подтвердил я, поднося её руку к губам и целуя костяшки. — И это только начало. Иди, готовься. У тебя сегодня работа.

— И у тебя, — она встала на цыпочки и быстро, по-деловому, поцеловала меня в уголок губ. — Не подведи.

— Постараюсь, — я ухмыльнулся, отпуская её руку. Она пошла в сторону своей гримёрки, а я — в сторону раздевалки, где уже доносился знакомый грохот и гомон.

И пока я шёл, в голове стучала одна и та же мысль, чёткая, как удар клюшки о лёд: я выйду сегодня и буду драться как зверь. Не только за очки. За наше право идти вот так, держась за руки, и чтобы никто не смел даже подумать, что это можно нарушить.

Я не смотрел ей вслед. Шагнул в свою стихию, и тяжёлая дверь раздевалки захлопнулась за мной, поглотив последние отголоски внешнего мира. Здесь пахло знакомой смесью: антисептик, старое дерево шкафчиков, свежий пот и подгоревший кофе из дальнего угла. Рёв уже был не снаружи, а внутри — грохот сумок, хруст ленты, наматываемой на крюк клюшки, хриплый смех и выкрикиваемые напоминания о схеме.

«Рид! Наконец-то! Думал, пропил с новоиспечённой богиней всё утро!» — гаркнул Алекс, наш второй нападающий, шлёпая меня по плечу мокрым полотенцем.

Обычно я отмахивался или отвечал односложно. Сегодня я развернулся, и, видимо, что-то в моём взгляде заставило его ухмылку смениться на лёгкое уважение.

— Не пропил, — ответил я ровно, снимая куртку. — Просто проводил на работу. Как положено.

В раздевалке на секунду притихли, оценивая. Потом кто-то с дальнего конца рявкнул:

— Правильно, Рид! За своих надо держаться!

И гул покатился снова, но в нём уже не было подковёрных шуточек. Было принятие. Более того — одобрение. В этом мире, где всё строится на силе и лояльности, мой поступок был понятным сигналом. Я не просто завёл роман. Я обозначил территорию. И за эту территорию буду драться насмерть. Они это поняли. И это скрепило наше братство новой, железной скобой.

Пока я облачался в амуницию, мысленно я всё ещё держал её за руку. Ту самую, хрупкую, с тонкими пальцами художника. Я чувствовал остаточное тепло её ладони на своей. И пятнадцать тысяч глаз, которые будут смотреть на меня сегодня, разделились на две категории. Одни — соперники, враги, шум. Другие — её глаза. Невидимые в толпе, но единственные, которые имели значение. Игра была за них. Каждый блок, каждый выбитый силовой, каждый чистый выход — всё это были буквы в сообщении, которое я отправлял ей на лёд: «Всё хорошо. Я здесь. Ты в безопасности».

Щитки, нагрудник, шлем. Последним я взял клюшку. Дерево, обмотанное лентой, лежало в руке как продолжение тела. Инструмент. Оружие. И символ. Сегодня я буду защищать не только ворота. Я буду защищать наш новый, хрупкий и абсолютно нерушимый мир, который начался сегодня утром с простого жеста — протянутой руки на всеобщем обозрении.

Ана

Тишина в маленькой комнатке была густой, почти звонкой после шёпота на парковке. Я закрыла дверь и прислонилась к ней спиной, позволяя дрожи, которую сдерживала снаружи, пройти по телу. Но это была не дрожь страха. Это было эхо. Эхо от его твёрдой, тёплой ладони. Эхо от тех взглядов — удивлённых, оценивающих, заинтересованных.

Я подошла к зеркалу, окружённому лампочками. Моё отражение было другим. В глазах, обычно таких сосредоточенных или напуганных, теперь горела тихая, уверенная искра. «Остепенился», — прошептала я про себя и улыбнулась. Простое, почти грубоватое слово, но в нём была вся суть. Он поставил на мне печать. Публично. И этим поступком дал мне невероятную силу.