А сейчас это стало частью моей жизни, и мне это нравилось.

Ника суетилась в ванной. С её слов, «наводила марафет», и по звукам там происходило что-то серьёзное — хлопали дверцы, что-то падало, вода шумела.

Я залипал в телевизор, по которому традиционно крутили советские фильмы, и даже не особо вникал в сюжет, потому что мысли текли сами по себе.

В квартире, как и на душе, было спокойно.

Ничего не тревожило.

Этот год абсолютно удался.

Я бы сказал, он стал одним из самых лучших в моей жизни.

Работа, деньги — всё шло вверх. И с ней… с ней вообще всё было так, что иногда становилось не по себе.

Слишком хорошо.

Как будто стоит только чуть дернуться, сказать что-то не то, сделать лишнее движение — и всё это рассыпется к чертям.

Поэтому я молчал.

Молчал и просто позволял себе радоваться тому, что есть.

Дверь в ванную открылась.

Ника выплыла оттуда с довольным видом.

Она была в красной шелковой пижаме, состоящей из майки и коротких шортиков.

Коротких настолько, что при каждом её шаге ткань едва удерживалась на бёдрах, и я залип на этом движении так, будто впервые её видел.

Ещё и цвет.

Красный.

Он будто не просто ей шёл — он делал её ярче, живее, как будто подсвечивал изнутри. Волосы казались ещё рыжее, кожа — теплее, а глаза — глубже.

И я поймал себя на том, что смотрю, не отрываясь, не моргая почти.

И внутри, под этим спокойствием, под этим уютом, который стоял в квартире, что-то медленно, тягуче потянулось к ней.

Желание. Привычное уже.

Но в этот раз — не только оно.

Что-то ещё. Более тихое. Более опасное.

Такое, от чего не отмахнёшься.

Член в штанах дёрнулся резко, почти болезненно, и я коротко выдохнул, опираясь на ладони, приподнимаясь, продолжая смотреть, как она проходит к ёлке и наклоняется, чтобы переключить режим гирлянды.

Шорты ну ней задрались ещё выше.

Я сглотнул.

И вдруг подумал, что если сейчас подойти, обнять её со спины, прижать к себе — она не оттолкнёт.

Даже не попробует.

Прижмётся. Улыбнется своей тёплой улыбкой.

И от этой мысли в груди стало тесно.

— Бля, малыш… — хрипло выдохнул я, не отводя от неё взгляда. — Ещё раз наклонишься в этой пижаме — и Новый год встретишь не за столом.

Я сделал паузу, давая себе секунду вдохнуть.

— Подо мной.

— Фу, как грубо! — фыркнула она, но в голосе уже зазвенел смех, и она, довольная, как кошка, повернулась ко мне и плюхнулась на диван.

Я даже не дал ей нормально устроиться.

Сразу сгреб в объятия.

Утянул за собой.

Она оказалась сверху, рассмеялась, уткнувшись лбом мне в плечо, и от этого смеха меня прошило сильнее, чем от любого её движения.

Потому что это было не просто тело.

Это была она.

Вся. Живая. Настоящая. Моя.

Я прижал её к себе крепче, провёл ладонью по спине, чувствуя под пальцами гладкий шёлк и тепло кожи под ним, и на секунду закрыл глаза.

Я хотел запомнить это. Зафиксировать.

Вот так. С ней. Дома.

И только потом подался бёдрами вперёд, не выдержав, давая телу сказать за меня то, что словами я всё равно не скажу.

Она пискнула, упёрлась ладонями мне в грудь.

— Видишь, как дурно ты на меня влияешь? — усмехнулся я, ловя её взгляд.

— Ой, кто бы говорил! — ответила она, пытаясь вывернуться. — Отпусти, скоро двенадцать! Всё пропустим!

Я не отпустил.

Даже не подумал.

Наоборот — прижал сильнее.

Знал, если сейчас ослаблю хватку — она ускользнёт.

Я начал целовать её — куда попадал.

Лоб. Щёки. Родинку у виска. Веснушки, которые знал уже наизусть.

И только потом добрался до губ. Впился.

Ника сначала что-то мычала, пыталась отстраниться, но через секунду сдалась.

Расслабилась. Приоткрыла рот, пропуская мой язык.

Руки сами легли мне на плечи.

Я целовал её долго.

Так, что дыхание сбилось у обоих. Голова начала кружиться. Сердце долбилось в грудную клетку.

Низ живота тянуло так, что уже было тяжело терпеть.

Я провёл ладонью по её бедру, задевая шорты.

Сжал сильнее.

Она дёрнулась.

Я почувствовал, как она отзывается.

Как тело под моими руками становится мягче, живее.

Ладонь сама пошла ниже.

В груди снова сдавило.

Мысли просто вырубило.

Кажется, этот Новый год я реально буду встречать не за столом.

И это лучший вариант из всех возможных.

— Никит… — простонала она, отрываясь от меня, сбивчиво дыша. — Давай… давай нальём вина… скоро полночь и…

Из меня вырвался глухой, раздражённый выдох.

Почти рык.

Я резко сел, пытаясь хоть как-то привести себя в чувство, провёл ладонью по лицу и протянул ей руку.

Она тут же воспользовалась моментом, вскочила и побежала к кухне.

Засуетилась.

Как будто ничего сейчас не было.

Я усмехнулся, качнул головой и поднялся следом.

На кухонном столе лежали бумажки и ручки.

Ещё утром Ника заявила, что сегодня мы будем загадывать желания.

Писать их на листке бумаги, поджигать, кидать в бокал с вином и потом пить вместе с пеплом.

Я тогда только фыркнул.

Не верил я в эту дичь.

Но…

Она ведь тоже не верила в букет невесты.

А потом он прилетел прямо к ней.

Чётко.

Как будто кто-то сверху решил — хватит тебе сомневаться.

А потом я надел ей кольцо.

И она даже не успела подумать.

Поэтому…

Чем чёрт не шутит.

Ника положила передо мной клочок бумаги и ручку.

— Пиши! — скомандовала она, уже склонившись над своей.

Высунула кончик языка, нахмурилась, прикрыла ладонью листок, будто я реально мог что-то там подсмотреть.

Я усмехнулся.

Посмотрел на неё.

Потом — на свою бумажку.

И завис.

Чего я могу хотеть?

Двадцатичетырёхлетний мужик, у которого, по сути, уже всё есть.

Работа. Деньги. Своя квартира. Машина.

И она.

Та, которая сидит сейчас напротив, хмурится, выводит что-то ручкой, иногда поджимает губы, как будто пишет что-то важное, судьбоносное.

Моя.

Почти уже официально.

Чего ещё может не хватать?

Я продолжал смотреть на неё.

Задержался.

В этот момент я понял, что мне мало.

Не в смысле — недостаточно.

А в смысле… хочется дальше.

Хочется не просто «мы вдвоём».

Хочется, чтобы это стало чем-то большим.

Чтобы она была в этой квартире не гостьей.