Что я больше не могу.

Но мама…

Мама, как мантру, повторяла одно и то же:

— Я не достигла высот. Значит, ты должна достигнуть их вопреки всему.

И я слушалась. Через слёзы. Через боль. Через «не хочу».

Шла и делала.

Потом, уже позже, в более осознанном возрасте, я поняла.

У моей мамы это была не только забота обо мне.

Это была её нереализованность.

Её попытка прожить через меня то, что не получилось у неё.

Та самая «реализация родительских амбиций», о которой так любят говорить.

Я это поняла. Приняла. И даже… научилась использовать.

Во-первых, на меня почти не давили с учёбой.

«У неё спорт. Ей тяжело. Пусть отдыхает».

Но я всё равно училась.

Хорошо училась.

Была этим странным сочетанием — спортсменки и ботана, который пытается успеть везде и сразу.

Во-вторых, я была дико стеснительным ребёнком.

Прямо до трясущихся рук и невозможности заговорить первой.

И именно гимнастика меня из этого вытащила.

Через постоянное «выходи», «покажи», «не бойся».

Я нашла опору в строгом, но справедливом тренере.

С ровесниками у меня так и не сложилось.

Я не стала душой компании, но перестала забиваться в угол.

Перестала бояться смотреть в глаза. И этого уже было достаточно.

И именно благодаря этому, познакомилась с медведем.

Я сняла с себя кольцо, которое позавчера надел мне Никита, и аккуратно положила его в шкафчик, на верхнюю полку.

Прежде чем закрыть дверцу, я задержала на нём взгляд и улыбнулась.

Я выхожу замуж…

Одуреть можно.

Правда.

Я до сих пор не могла в это поверить...

На утро после свадьбы Толика и Златы мы с Никитой проснулись почти в двенадцать.

Точнее, первым проснулся он. Я ещё спала.

Почувствовав осторожные прикосновения к правой руке, я не открыла глаза сразу.

Просто сосредоточилась на ощущениях. На горячем дыхании и мягких касаниях.

Придерживая моё запястье, Никита целовал мои пальцы, почти невесомо, едва задевая кожу губами.

Я улыбнулась, открыла глаза и сразу наткнулась на взгляд его серых глаз.

— Доброе утро, — прошептала я, почти не двигая губами, боясь разрушить этот момент.

Я думала, что привыкну к этому.

К его нежности. К этим касаниям. Но так и не привыкла.

Я до сих пор не понимала, как этот огромный мужчина, в чьих руках была сила, способная сломать, мог быть таким… аккуратным.

— Доброе утро, будущая Соколова, — ответил он, не прекращая целовать мои пальцы.

— Эй! — тихо засмеялась я. — Я ещё не соглашалась брать твою фамилию.

— Согласишься, — усмехнулся Ник. — Согласись, Вероника Соколова звучит лучше, чем Вероника Смирнова.

Я на секунду задумалась.

Прямо всерьёз. Сопоставила его фамилию со своим именем и отчеством. Прокрутила в голове.

И только потом фыркнула, отмахиваясь от своих же мыслей, и шутливо толкнула его в плечо.

Воскресенье мы провели в постели, практически не вылезая из неё.

Залипали в телевизор, переключая каналы, не запоминая, что вообще смотрим.

Доедали всё, что осталось в холодильнике.

Прерывались на поцелуи. На смех.

На курьера, который привёз нам суши.

И снова — обратно под одеяло.

А вечером Никита поднял тему ЗАГСа.

— До нового года уже не успеем. До него осталось три дня, — задумчиво сказал он, листая календарь у телефоне. — Давай в первый же день после праздничных выходных.

Я сразу напряглась.

— А мы не торопимся? Может, подождём лета? А может, и вовсе окончания универа? Тут год-то остался… — начала я осторожно, но упрямо гнуть свою линию.

— Для чего нам ждать? — спокойно спросил он. — Чтобы ты продолжала стесняться даже поцеловать меня при всех? Чего ты боишься?

Я замолчала.

Потому что вопрос был… правильный. И неприятный.

Я задумалась.

Чего я боялась?

У меня было всё.

Стабильность. Любящий человек рядом. Человек, который берёт на себя ответственность.

Карьера. Цель.

Так чего?

— Я боюсь потерять карьеру спортсмена, — произнесла я наконец.

— Почему ты должна её потерять?

— Потому что ты становишься для меня важнее неё, — честно ответила я. — А когда у нас будет семья… я боюсь с головой уйти в неё. Как мама.

— Малыш… — Никита коснулся моих волос, медленно провёл по ним пальцами. — Это нормально, когда в твоей жизни меняются приоритеты.

— Мама забеременела мной и вынужденно бросила свою карьеру.

— И она жалела об этом?

— Я спрашивала её, — кивнула я. — Она говорила, что нет. Никогда не жалела. Тем более, она отдала меня в гимнастику.

— И ты бы хотела заниматься этим всю жизнь? — спокойно спросил он. — Или ты делаешь это ради мамы?

Я замерла.

Потому что ответ был неочевидный.

Даже для меня самой.

Никита задавал слишком точные вопросы. Такие, от которых не отмахнёшься.

— Я не знаю… — тихо сказала я, опуская взгляд. — До того, как мы перестали быть друзьями, я чётко знала, куда идти и кем я буду. Сейчас я уверена только в одном — я должна поучаствовать в чемпионате. Потому что я готовилась к нему четыре года.

— Ты поучаствуешь в нём, рыжик, — сказал он, притягивая меня к себе, обнимая. — Но обещай мне, что потом подумаешь над тем, чем бы тебе хотелось заняться дальше.

Он чуть отстранился, посмотрел в глаза.

И добавил тихо, но уверенно:

— Наша семья тебе никак в этом не помешает.

Боже… мой настойчивый, умный, заботливый мужчина.

Ну вот как его не любить?

Никак. Вообще никак.

Не выдержав, я резко подалась к нему, схватила Никиту за щёки, покрытые жёсткой щетиной, и потрепала их, как будто он не взрослый мужик, а мой большой, упрямый, любимый зверь.

Он даже не сопротивлялся.

Только чуть прищурился, глядя на меня с этим своим спокойным, чуть насмешливым взглядом.

А я наклонилась и звонко чмокнула его в губы.

Быстро. Почти по-детски.

Но этого оказалось достаточно для того, чтобы Никита тут же перехватил инициативу.

Секунда — и он уже держал меня крепче, притягивая к себе, углубляя поцелуй.

С тем же запалом, с которым я только что таскала его за щёки.

С той же внезапной, живой нежностью.

С огромной, почти осязаемой любовью, от которой внутри становилось тесно.

Так, что колени подкашивались, дыхание сбивалось, а сердце начинало трепетать, будто не выдерживает этого всего.

Я первая разорвала поцелуй.