Внутри здание выглядело гораздо приятнее, чем снаружи — светлые стены, чистый пол, ровный свет.

Сдав пальто в гардероб, я направилась на поиски кабинета сто двадцать пять, сжимая в руке телефон, на котором было сообщение от адвоката с номером и временем заседания.

Я шла по коридору, читая таблички на дверях, стараясь не думать, не представлять, не прокручивать в голове то, что будет дальше, но мысли всё равно лезли, накатывали, цеплялись друг за друга.

Когда я нашла нужную дверь, оказалось, что это вовсе не кабинет, а зал, двери которого были открыты настежь.

Я заглянула внутрь и увидела, что за столами, друг напротив друга, уже сидят прокурор и адвокат Никиты, и их спокойствие, их рабочее состояние резко контрастировало с тем, что происходило у меня внутри.

Я нерешительно вошла в зал, чувствуя, как шаги становятся тяжелее, как будто пол под ногами вязкий, и за трибуной увидела несколько лавочек, к которым и поспешила, стараясь не привлекать лишнего внимания.

По пути я поздоровалась с Андреем Викторовичем.

Усевшись на лавку, я обратила внимание на стеклянную перегородку для заключённых, которая напоминала больше аквариум для рыб, чем что-то, предназначенное для людей.

Я даже нервно усмехнулась от подобного сравнения.

А потом… до меня дошло.

В этом, так называемом «аквариуме», и будут держать Ника всё заседание.

Он будет там.

Рядом.

В нескольких метрах от меня.

И в то же время — за стеклом, за границей, которую нельзя пересечь, к которой нельзя даже прикоснуться.

Я сжала сумочку, которая была в моих руках, так сильно, что кожа, из которой она была сделана, жалобно заскрипела.

Если сейчас так больно, что будет, когда я увижу его?

Словно почувствовав моё состояние, Андрей Викторович встал из-за стола и подошёл ко мне.

— Вероника Сергеевна, сегодня вас вызовут как свидетеля, — напомнил он.

— Я знаю, — я кивнула, поправляя длинную чёлку, которая так и норовила выпасть из тугой шишки.

— Говорите спокойно, без эмоций. Отвечайте на все вопросы честно, — продолжил адвокат, чуть понизив голос.

Я молча кивнула, показывая, что всё поняла.

По-другому и быть не может.

Я буду предельно честна.

Буду спокойна.

Собрана.

Нику нужна поддержка, а не разваливающаяся обуза в, и без того, трудной ситуации.

До заседания оставалось чуть меньше десяти минут.

Зал постепенно наполнялся людьми.

Неподалёку от места судьи села молодая девушка-секретарь, аккуратно разложила бумаги, проверила что-то в компьютере, полностью погружённая в свою работу.

Когда в зал зашла жена Башкирёва — та самая женщина, которая неделю назад стояла у нашего с Ником дома и просила меня забрать заявление, я даже не удивилась.

Это было… ожидаемо.

Делая вид, что не знает меня, женщина прошла в зал, не задерживая на мне взгляд, и села за стол рядом с прокурором, осторожно, придерживая живот.

Интересно, как она будет вести себя на заседании?

Будет ли смотреть на меня?

Или сделает вид, что меня здесь нет?

После этого в зале появился Саня.

С жизнерадостной улыбкой, словно он пришёл не на суд друга, а на какое-то обычное событие, парень прошёл вперёд и уселся на скамью рядом со мной, развалившись так, будто ему здесь было максимально комфортно.

— Ты что тут забыл? — зашипела я сквозь зубы, не поворачивая к нему головы.

— И тебе привет, Вероничка, — ответил он тихо, но с привычной лёгкостью. — Пришёл поддержать тебя и друга. Не будь такой вредной.

Я закатила глаза, но внутри всё равно отметила этот жест.

На мгновение мне даже стало легче от присутствия кого-то своего рядом, от того, что я не одна в этом зале, среди чужих людей и чужих взглядов.

Но это ощущение продлилось недолго.

Потому что в зал зашли мужчины в военной форме.

Я сразу поняла, что это конвой.

Они шли чётко, слаженно, и между ними был он.

Ник.

Мой медведь.

Когда он показался в дверях, у меня внутри всё резко обрушилось, и я едва не соскользнула с лавки, потеряв на секунду ощущение опоры под собой.

Не потому что он как-либо изменился.

Нет.

Он был прежним.

Просто в этот момент мне стало невыносимо от того, что он рядом, в одном помещении, на расстоянии нескольких шагов, но при этом чертовски недоступен для меня, как будто между нами поставили невидимую стену задолго до этого стекла.

Грудь сдавило, в глазах потемнело, и мне показалось, что я сейчас потеряю сознание.

Неосознанно я облокотилась плечом на Саню, цепляясь за него, как за точку опоры.

— Тихо ты, — пробормотал парень, придвигаясь ближе. — Если станет плохо, говори. Поняла?

Я молча кивнула, не отрывая взгляда от Ника, наблюдая за тем, как с него снимают наручники, как металл щёлкает, освобождая запястья.

Он ещё не посмотрел в зал.

Не увидел меня.

Я собрала все свои силы, вытерла глаза, в которых внезапно появились слёзы, сделала глубокий вдох, наполняя лёгкие воздухом, и заставила себя держаться.

Когда моего медведя завели в этот чёртов аквариум и закрыли за ним дверь, он сел на единственную скамью внутри, чуть подавшись вперёд, и поднял глаза.

Пустой, абсолютно безжизненный взгляд пробежался по залу и остановился… на мне.

В этот момент он словно переключился.

В глубине его серых радужек мелькнула искра, едва заметная, но достаточная, чтобы я её увидела, чтобы за неё зацепилась, как за спасение.

И в этот же самый момент всё вокруг словно исчезло.

Люди.

Голоса.

Сам зал.

Между нами была стеклянная перегородка, холодная, прозрачная, но наши взгляды жили своей жизнью, не подчиняясь ни расстоянию, ни обстоятельствам, ни этим проклятым правилам.

Они говорили.

Без слов.

Понимали.

Обещали.

Что это закончится.

Что это не навсегда.

Что мы справимся.

Я сглотнула, чувствуя, как в горле становится ужасно сухо, сжала пальцы, медленно подняла руку, поднесла её к губам и отправила ему воздушный поцелуй.

Наш знак.

Наш маленький ритуал.

Доказательство того, что даже не касаясь друг друга, мы вместе.

Никита чуть повёл уголком губ.

Почти незаметно.

Так, что любой другой бы не обратил внимания.

Но я увидела.

После чего, повторил этот жест.

Сдержанно.

Аккуратно.

Как будто это нужно было спрятать ото всех, сохранить только для нас двоих.

Но мне этого было достаточно.

Я отвела взгляд.

— Суд идёт! — раздался резкий голос, разрезая пространство.

Момент мнимого уединения оборвался так же резко, как и начался, и я вынужденно поднялась вместе со всеми присутствующими, чувствуя, как реальность возвращается, давит, наваливается.

Спустя мгновение в зале появился судья.

Все сели.

Я почти не слушала, что говорили.

Слова проходили мимо, рассыпались, не складываясь в смысл.

Я не понимала ни одного из них.

Как будто речь шла не о нас.

Не о Никите.

Не о моей жизни.

— Рассматривается дело о переквалификации действий подсудимого Соколова Никиты Сергеевича…

Я смотрела только на медведя.

На то, как он сидит.

Как держится.

И замечала, как он иногда переводит взгляд на меня, проверяя, здесь ли я, держусь ли.

— Свидетель Смирнова, пройдите к трибуне.

Ноги подняли меня быстрее, чем я успела что-либо сообразить.

Чтобы не упасть от волнения, я упёрлась руками в деревянную трибуну, чувствуя под пальцами её холодную, чуть шероховатую поверхность, и выжидающе посмотрела на судью.

— Представьтесь.

— Смирнова Вероника Сергеевна.

— Вам знаком Соколов Никита Сергеевич?

— Да, — я сглотнула, чувствуя, как пересохло во рту.

— Кем вы приходитесь подсудимому? — продолжил судья.

— Невестой…

— Ранее данные показания подтверждаете?

— Да.