Как же любила здесь бывать Лара! Одно время они даже всерьез обсуждали покупку дома. Не в Майами Бич, конечно, искали место попроще, но рядом с океаном. Лара любила его без памяти. Закутанную с ног до головы в одеяло, Давид приносил ее на пляж и в последние дни. Она вдыхала соленый воздух, щурилась на ветру и по сухим губам скользила улыбка. Он видел, что ей хорошо, и нужно отступить, и не мучить ее больше. Отпустить.

После ее смерти, вскрыл конверт, который она оставила. Там оказалось стихотворение, в котором Лара просила поверить, что всё помнит, но просит отпустить насовсем. Не привязывать ее слезами и горем к земле. Позволить стать частичкой океана, воздуха, космоса, Вселенной… Умоляла не становиться отшельником. Не ссориться с сыном. И жить. Обязательно жить на полную катушку, чтобы она сверху видела его счастливым.

Плохо у него получилось выполнить ее просьбы. Отчего мучился и чувствовал, что не справился. Подвел. Что всегда верящая в него Лара, разочарована, но продолжает терпеливо давать ему шанс за шансом. И ему приходится хоть как-то, но шевелиться.

Он не забросил работу, сильно продвинулся в исследовании и даже пытался строить какие-то отношения. Но… всё это казалось суррогатом прежней жизни. Пресным и безвкусным. «Есть такое слово «надо», - говорил когда-то отец. Вот только это «надо», пожалуй, и поддерживает на плаву в последние пять лет.

Давид попытался сосредоточиться на докладе чиновника от медицины, но снова уплыл мыслями куда-то далеко.

– Ты не можешь так поступить, Марк! – говорил Давид, сверля сына глазами.

Они стояли друг против друга, как два бойцовских петуха. Грудь колесом, глаза прищурены, кулаки сжаты.

– Мама никогда бы тебе не позволила…

Новость о том, что сын решил уйти из клиники, бросить исследование и уехать вместе с «Врачами без границ» в богом забытое место на границе джунглей и реки Амазонки, вызвала у Давида бешенство.

– Ты не знаешь, что сделала бы мама! – отвернулся Марк.

Давид вспыхнул. Марк явно намекал, как он не хотел слушать Лару и продолжал уговаривать ее на экспериментальное лечение, а потом и на иммунотерапию. Никак не мог смириться, что ничего не поможет. Умом понимал, но сердцем не хотел принять. А Лара, сама врач, всё про себя уже знала, но терпела. Ради него. Понимая, что ему так легче.

Марк на него злился. Он не мог видеть, как очередная «химия» постепенно убивает мать. Не мог видеть ее на месте лабораторной мыши, над которой проводят опыты новаторским препаратом. Казалось, сам зеленеет от изматывающей рвоты и желтеет склерами глаз. Они всегда были с ней на одной волне. Понимали друг друга с полуслова, с полувздоха.

Лара бы и сейчас поняла и поддержала сына. А Давид не мог. Он считал, что Марк предает память о матери, которая тоже участвовала в проекте, и сын должен был, обязан был его продолжить. А не бежать в глушь, чтобы в ужасных условиях спасать людей. И подвергать опасности себя.

Давид не хотел себе признаваться, но он боялся. Потеряв жену, теперь боялся за сына. И только Лара смогла бы их обоих успокоить и перевести слова каждому на доступный язык.

Она всегда была буфером между ними, ретранслятором, который расшифровывал и передавал послание так, чтобы и один, и другой понял. Без нее это невозможно. Некому сгладить острые углы и изолировать вечно искрящиеся провода.

Давид пытался, но всё упиралось в стену непонимания, отчуждения, обид и обвинений, манипуляций и шантажа.

Отправляясь на конференцию, подумал, что останется время, и можно будет слетать к сыну. Год не общались. Только поздравили друг друга с днем рождения. Да и то, как-то сухо, официально, как чужие. Оба злились. Давид не мог простить, что сын поступил эгоистично и с такой легкостью отказался от дела жизни, в котором долгое время принимала участие и его мать. А Марк устал объяснять, что это не предательство, и что теперь он видит свою миссию в другом. Каждый из них был по-своему прав.

Давид шевельнулся, переложил папки с бумагами на соседнее пустое кресло. В голубом, разрисованном перышками облаков небе, отчетливо кучерявился след от самолета. Вздохнул: никуда он, конечно, не полетит. Марк его не ждет, и вся эта затея закончится очередной ссорой.

Лара, Лара… как же без тебя всё сложно.

Народ в зале понемногу зашевелился, будто рябь прошлась по черно-синему фону пиджаков – мужских и женских. Кажется, речь чиновника подошла к концу. Давид завертел головой, прикидывая, как бы поскорее пробраться к выходу, там спуститься в холл, перекинуться из вежливости парой фраз с коллегами и улизнуть в лабораторию, где можно будет спокойно заняться делом. Тогда он перестает думать обо всем, кроме проекта. И это здорово выручает. Другого лекарства за пять лет так и не нашел.

Переговариваясь, участники стали покидать зал. У самого выхода Давид пропустил вперед молодую женщину с двумя массивными папками в руках. Она кивком поблагодарила, мазнув по лицу рассеянным взглядом.

Глаза показались на удивление знакомыми, хотя девушку он видел явно впервые. И тут же всколыхнулось воспоминание, где он уже встречал этот необычный цвет. Соседка. Лена. Та самая, которая затопила квартиру и ухаживает за больной свекровью.

Как только ее увидел, в растянутой майке, босую, и с будто промытыми дождем глазами, подумал, что цвет похож на туман в лесу поздней весной. И она с мокрыми волосами. Словно попала под первую грозу. Глаза тревожные, беспокойные, будто только что спаслась от молнии, которая ударила за спиной и чудом не сожгла дотла.

Еле сдержал порыв набросить на плечи теплый плед, закутать, как ребенка и от чего-то уберечь. Откуда что взялось? Но к счастью, сразу и схлынуло. Тем более у зеленоглазой барышни и супруг имеется. Встретил его на пороге.

Девушка с папками уже давно скрылась, а мысль о Лене отчего-то не терялась. Может быть, позвонить Сашке, узнать, нет ли у него возможности выделить специалиста из своего геронтологического центра. И тут же нахмурился. Куда лезешь? Никто тебя о помощи не просил.

Толкнуло что-то набрать Жанну.

– Как там наверху? Тихо? – спросил между делом, когда поговорили о насущном.

– А что такое, братик? – пробасила Жанна. – Ты наконец-то избавился от Амельки и ищешь новую кандидатуру?

– Никого я не ищу. Сама же панику навела с потопом.

Каждый раз удивлялся, как его сестра, хладнокровно обращающаяся с любым трупом, даже лежалым или детским, не могла справиться ни с одной житейской ситуацией. Сразу впадала в ступор и звонила ему. Он привык и не злился, но иногда любил подковырнуть. Особенно если Жанна совала нос в его личную жизнь.

Сестра сделала вид, что попрек насчет потопа не заметила. Загремела чем-то металлическим, чертыхнулась. Давид поморщился, потому что вдруг явственно представил, чем сейчас сестра может заниматься. Сам он к своему позору во время учебы анатомичку еле выдержал. И Жанна об этом знала. Правда, щадила самолюбие и никому о его обмороках не рассказывала.

– Ну и зря. Та, что затопила, подошла бы тебе гораздо лучше, - не унималась Жанна.

Давид фыркнул, крутанул головой.

– Ты решила на досуге меня сосватать? Так вот, не выйдет, сестренка. У соседки есть муж.

– Муж… объелся груш, - хохотнула Жанна. – Мне тут женщина, которая им помогает, поведала, что муж лыжи смазал. Она даже подозревает к кому. Ходила к ней тут одна баба. Подруга. Прикинь, какой подлюга! Больную мать оставил жене, а сам упорхнул любовное гнездышко вить! И баба тоже хороша! Тьфу! Можно подумать в чужой шубейке свою душонку согреет.

Жанна возмущенно залязгала-загремела железяками, заканчивая разговор. Замужем она никогда не была. Целомудрие не сохранила, но и против брачных уз имела стойкое предубеждение. Как истинная старая дева, делила ложе с Эскулапом, и абсолютно от этого не страдала.

Давид задумчиво сделал глоток шампанского. Так вот почему у нее были такие глаза. Да и когда этот кудряшка появился на пороге, она напряглась. А он думал, показалось.