Нахмурившись, Ли Энн сказала, глядя на экран Кенни:

— Это ты как сделал?

— Не я. Меня заблокировали. Клавиатура зависла.

— Звучало как ты.

Он уже собирался возразить, когда из колонок зашипели новые оскорбления:

— Вы оскверняете этот некогда великолепный мир. Вы — моча и яд.

На этот раз Кенни узнал собственный голос. Он сказал:

— Что тут происходит, кто ты вообще такой?

Иной сказал:

— Возможно, я спаситель мира.

— Если говорить вообще, — сказала Ли Энн, — настоящие спасители мира офигенно уверены в том, что они спасители. Они не страхуются словом «возможно».

Иной замолчал.

То ли из презрения, то ли проверяя, не наблюдают ли за ними через камеры компьютеров, Ли Энн показала ему средний палец.

Подражатель заговорил её голосом:

— Ты — грязь, и тебя надо смыть.

Хотя Кенни понимал, что спорить с этим Хакером Тысячи Голосов глупо, он сказал:

— А твоя мама знает, что ты заходишь в сеть, чтобы раздавать угрозы, пока дрочишь?

— Не опускайся до его уровня, — посоветовала Ли Энн.

— Его? Может, это она.

— Нет. Это он. Его выдаёт комплекс спасителя. Если бы это была маниакальная женщина, она бы поехала на теме Гайи или объявила бы себя богиней, называла бы себя, скажем, ведьминской королевой.

Иной сказал:

— Мир — прекрасный свадебный торт, кишащий тараканами вроде вас. Вы должны вымереть, самоликвидироваться.

— Видишь? — сказала Ли Энн. — Тараканы и свадебный торт. Такая жалкая метафора и ожидается от неуравновешенного самовлюблённого мужика. Неуравновешенная самовлюблённая баба была бы изобретательнее.

— Если верно, что вы обязаны убить себя, все вы, жадное племя, — сказал Иной, — тогда убейте себя… или вас убьют.

Оба компьютера издали один и тот же сигнал бедствия — буп — и экраны погасли.

Когда Кенни нажал кнопку питания, ничего не произошло.

Ряд подвесных светильников в индустриальном стиле — с перевёрнутыми чашами-плафонами — освещал пространство. Светодиодные лампы затрещали и погасли.

Когда большая комната провалилась в тени, которые ряд маленьких высоких окон не мог разогнать, его насторожил звонок.

Он не успел взять телефон, как соединение установилось без его согласия. Мужской голос был низкий, хриплый и до жути тревожный — как у чего-то, что коррумпированный священник мог бы вызвать в начертанную мелом пентаграмму во время чёрной мессы:

— Большое тёмное небо. Ужасное небо. Я психически в тёмном месте. Я потерялся. Я опасен для себя и для других.

Линия оборвалась.

Откатившись на кресле от второго компьютера и встав, Ли Энн сказала:

— Наверное, мне лучше одеться.

Пока она босиком прошлёпала прочь за одеждой, Кенни поднял телефон и вызвал список последних вызовов. Никакой записи о звонке, который он только что получил, не было.

Он поднялся и стоял, разглядывая телефон в руке, пока высокий звук на кухне не привлёк его внимание.

Квартира, хоть и огромная, была студией: каждая «комната» открывалась в каждую другую, кроме ванной. Он прошёл мимо растрёпанной кровати, где Ли Энн одевалась, и шагнул в примыкающее пространство кухни и столовой зоны.

Вой усилился до визга. Звук шёл из микроволновки. Через окошко Кенни увидел, как стеклянная тарелка вращается всё быстрее — и ещё быстрее.

Он не снимал эту квартиру — он владел ею и превратил в «умный дом». Почти всем в ней можно было управлять с телефона. И, возможно, теперь — с чьего-то ещё.

Телевизор, подвешенный к потолку и обслуживавший столовую зону, включился и принялся бесконечно щёлкать каналы: изображения мелькали так быстро, что глаз не успевал уловить смысл.

Микроволновка начала дребезжать, ударяясь о шкаф, куда была встроена, а металлические стенки внутри, казалось — и по виду, и по звуку, — выгибались и складывались. Что не имело смысла. Приборы, подключённые к интернету, можно было удалённо включать и отключать, но нельзя заставить их работать за пределами конструкции и довести до разрушения.

Он подошёл к холодильнику и выдвинул нижний морозильный ящик. Из-за прочего содержимого он достал полгаллонную упаковку шоколадно-миндального мороженого и куда более скромную пачку рыбных палочек в панировке.

Калейдоскопический монтаж продолжал мелькать на экране. Вдруг из телевизора рванул звук — оглушительная какофония постоянно сменяющейся музыки и по одному-двум слов от бесчисленных голосов, сливавшихся в бессвязный лепет.

Пока Кенни укладывал мороженое и рыбные палочки в магазинную сумку, появилась Ли Энн — сияющая даже полностью одетая. Она закричала:

— Какого хрена?!

Он схватил её за руку и поволок из кухни — через столовую зону, через открытую гостиную. Он услышал, как в микроволновке лопнуло закалённое стекло.

Когда они добрались до двери, пожарные спринклеры сорвали восковые пломбы, и вода хлынула каскадом. В каждой квартире этого переоборудованного склада были спринклеры, но срабатывать они должны были только тогда, когда жара расплавит пломбы.

В общественном коридоре третьего этажа Кенни засомневался, стоит ли пользоваться лифтом — потенциальной ловушкой, — и повёл Ли Энн к лестнице. Они промчались вниз, в подвал, где у него стоял Lincoln Nautilus.

Когда они пересекали этот безоконный уровень к внедорожнику, верхние люминесцентные панели мигнули и погасли, а ещё один ряд спринклеров обрушил на них ледяной душ. Света, падавшего с улицы по въездному пандусу, хватало, чтобы добраться до Nautilus; но к моменту, когда они забрались внутрь, оба промокли до нитки.

Кенни поставил сумку с продуктами Ли Энн на колени, завёл двигатель, включил дворники и выехал сквозь внутренний дождь по пандусу наружу — в безоблачный день.

Она сказала:

— Что это вообще было?

— Работа, за которую я взялся.

— Какая работа?

— Ранчо в Монтане. Частное ранчо для отдыха одного ультрабогача.

— Какого ультрабогача? — спросила она, когда он выключил дворники.

— Лиама О’Хары. Ты, наверное, о нём не слышала.

— Не держи меня за украшение на руке. Конечно, слышала. Я просто всегда думала, что он из белых миллиардеров.

— Может, так и есть. Это был не он — там, в квартире. Какой-то интернетовский корсар захватил всю технику на ранчо О’Хары. Меня наняли, чтобы найти след этого ублюдка и вывести его на источник.

— Но он нашёл тебя первым.

— Мгновенно. Будто он бог хакеров.

— И что это было за мор и паразиты, за грязь, которую надо смыть?

— Похоже, он не просто мастер-черношляпник, но ещё и буйный псих.

После паузы она сказала:

— Отвези меня домой.

— Я как раз это и делаю. Где ты живёшь?

Она назвала адрес — Кенни его знал. Три квартала от клуба, где они познакомились, в обжитом районе изящных старых домов, где не существовало такого понятия, как «выгодная недвижимость».

— Ты живёшь с родителями?

— Это мой дом. И нет, я не родилась с деньгами. Я сделала кучу чертовски успешных приложений.

— Тебе сколько… двадцать пять?

— Двадцать семь. Я начала, когда мне было восемнадцать.

— Начала что?

— Начала зарабатывать по-взрослому.

Кенни взглянул на неё. Волосы Ли Энн прилипли к голове, с кончика носа капала вода.

— Ты похожа на русалку.

— Это что значит?

— Это значит, ты мокрая, но красивая.

— Одно у тебя точно не получается — делать комплименты. Слушай, ты мне очень нравишься. Я не прыгаю в постель с парнем при первой встрече. С девяноста восемью процентами парней, с которыми я встречалась, я вообще не ложусь в постель. И даже не хожу на больше чем два свидания. Ты не обычный изумрудногородский придурок. Ты умный и милый. Но мне не нужна большая драма в жизни. У меня всё гладко, и я люблю, когда всё гладко.

За полмили до её дома Кенни пришлось прижаться к обочине: мимо с рёвом промчались две пожарные машины и «скорая», а сирены и клаксоны визжали так, как визжит любая фраза в самой уродливой из атональных модернистских симфоний.