Совсем недавно они отправили своего человека в следственный изолятор, где теперь содержался Карл Мёрк. Эдди не потрудились поставить в известность, кто именно был этот посланник, так что теперь верхушка, судя по всему, взяла дело полностью в свои руки.

«Неужели я больше не нужен?» — думал он. Неужели наконец настал тот момент, которого он так долго и панически боялся? Неужели он следующий в расстрельном списке?

Но хрен им, а не это. Последние пару дней он, наплевав на коронавирус, часами сидел за компьютером и писал. Систематически и в хронологическом порядке он документировал все совершенные преступления. Ничто не было забыто. Убийства, торговля наркотиками, махинации с таможенными декларациями, взятки, угрозы и многое другое. Этот текст должен был превратиться в четкий, структурированный манифест — его страховку от расправы со стороны боссов мафии. Ведь если этот манифест будет предан огласке, им гарантированы пожизненные или очень долгие тюремные сроки. Он планировал депонировать документ у адвоката: если с ним или с его семьей что-то случится, юрист должен будет разослать его во все профильные следственные органы и прокуратуру.

Эдди, конечно, надеялся, что до этого не дойдет.

Хотелось верить, что такое послание само по себе станет для организации сдерживающим фактором. Ведь в этом манифесте были четко расписаны имена и роли, которые каждый играл в этом жестоком бизнесе, и особенно то, как нелояльность к синдикату сплошь и рядом заканчивалась смертью.

Эдди прикинул время. Если ему дадут спокойно поработать, он сможет закончить и передать файл адвокату уже через несколько дней. Он с удовлетворением просмотрел свой именной реестр с пометками, кто и в каких именно преступлениях замешан. Он чувствовал себя чуть ли не прокурором на одном из тех исторических процессов. Наподобие всемогущих обвинителей, собиравших доказательства против военных преступников нацистской Германии, Японии и Сербии.

Увлекшись процессом, он даже порой забывал, что это обвинение — палка о двух концах, и оно может обернуться против него самого, если попадет в руки властей. Но разве ему не гарантировано убежище в качестве главного свидетеля, пока он демонстрирует стопроцентную готовность сотрудничать и раскаивается? Разве нельзя рассчитывать на своего рода прощение, когда ты вот так, на блюдечке с голубой каемочкой, преподносишь полиции одно из крупнейших уголовных дел в Нидерландах?

Движение у себя за спиной он услышал слишком поздно, когда было уже ловить нечего.

— Что это ты делаешь, Эдди? — Это была Фемке. Она стояла вплотную к нему, с красными кругами вокруг глаз и зажатым у носа комком грязных бумажных салфеток.

Эдди резко подался назад, загораживая собой экран монитора. — Да вот, подумал, не написать ли мне детективный роман. Но тебе пока смотреть нельзя, Фемке, еще слишком рано.

— Мне кажется, Марика становится всё горячее, Эдди. Что нам делать?

Одно то, что она назвала дочь по имени, а не «малышкой», заставило его мгновенно вскочить со стула.

Девочка лежала неподвижно, но дышала часто-часто, а щеки пылали огнем.

— У неё сейчас за сорок, — сказала Фемке, погладив дочку по слипшимся волосам.

— Она поднялась за последние часы?

— Да, мне кажется, да.

— Надо снять с неё часть одежды, Фемке, в комнате и так тепло. И придется внимательно следить за ней следующие пару часов.

Она нехотя кивнула, но она-то не знала о главной проблеме Эдди. Как они могут вызвать своего семейного врача, находясь так далеко от дома? И как обратиться в ближайшую больницу, не засветив личный номер социального страхования Марики?

Эдди прекрасно понимал: его враги без малейшего труда вычислят их местоположение, едва Марика попадет в базу данных любого госпиталя.

— Может, положим ей на лоб влажные кухонные полотенца? Это должно хоть немного сбить жар, — предложил он.

— Посиди с ней, Эдди. Мне нужно прилечь. Измеряй ей температуру каждые полчаса, обещай мне.

Он писал дальше, настолько быстро, насколько вообще был способен, но каждые полчаса констатировал, что столбик термометра у малышки ползет вверх еще на полделения. Когда температура достигла 42 градусов, он пошел и растолкал Фемке.

— Я везу вас в больницу в Ахен. Одевайся, через сорок пять минут будем там.

Она непонимающе уставилась на него затуманенным взглядом. — Какая у неё температура?

— 42,1!

— Эдди, почему мы не едем в Маастрихт? До него всего пятнадцать минут!

— Потому что я слышал, что больница в Ахене лучше подготовлена к таким случаям.

— Но Эдди, Ахен — это же в Германии, другая страна! Нас туда не пустят без ковидных паспортов, а мы их сейчас никак не покажем.

Он помахал какими-то бумагами. Они, правда, были уже многомесячной давности, но срок их действия еще не истек. — Воспользуемся этими, которые мы делали, когда навещали твою тетю в хосписе. Шевелись, у нас нет времени на разговоры!

Фемке была зла и едва не плакала: на границе скопилась длинная пробка, а её и Марику буквально выворачивало от лихорадочного жара.

Однако Эдди удалось протиснуться сквозь очередь, предъявив свое полицейское удостоверение. Тот же трюк он провернул и в приемном покое больницы. После получасового ожидания ему наконец выдали лекарства для дочери и инструкции по отпаиванию и надлежащему уходу за ней.

— Теперь, когда жар спадает, можете ехать. Но в следующий раз мы бы рекомендовали вам обратиться в Маастрихт, там отличная больница, — сказал врач. И очень кстати, что Фемке предпочла остаться ждать в машине. — Все-таки для всех было бы куда проще, будь ребенок гражданином Германии, верно? Но раз уж вы здесь, мы обязаны были её осмотреть. Тем не менее, боюсь, в следующий раз мы не сможем принять вас так просто.

Он протянул Эдди открытую ладонь.

— Позвольте взглянуть на медицинскую карту ребенка, вы не предъявили её в регистратуре.

—Нет, просто мы так быстро бежали сюда, в отделение... Нельзя ли мне рассчитаться прямо сейчас?

Врач и медсестра удивленно переглянулись поверх своих медицинских масок. — Возможно, в Голландии так и делают, но только не у нас.

Скрепя сердце, он вытащил карточку социального страхования Марики и отдал им. Конечно, при должном усердии по этому следу их можно было вычислить, но между двумя странами в плане обмена данными наверняка существовала определенная бюрократическая инерция. Так что это давало им выигрыш во времени. Да и с какой стати боссам вообще проверять медицинскую карту ребенка? А даже если они это сделают, это покажет лишь то, где они были, но никак не то, куда они направятся дальше. Нет, это казалось относительно безопасным.

Несмотря на то, что сам он чувствовал себя паршиво, Эдди дал Фемке поспать, а сам всю ночь дежурил у постели дочери. Спустя пару часов, когда стало ясно, что состояние девочки стабилизировалось, он положил ноутбук на колени и продолжил писать.

В целях безопасности имён многих своих контактов он так никогда и не узнал, либо же они использовали вымышленные имена. Многих он, конечно, опознал бы лично при очной ставке, но некоторых знал под их настоящими именами, так что они, само собой, пополнили список.

По ходу дела он подчеркивал имена тех людей, которые представляли угрозу для деятельности организации, и особенно тех, кто в итоге закончил свои дни с гвоздем из строительного пистолета в черепе из-за нелояльности и махинаций с черной бухгалтерией.

В самом конце он перечислил честных коллег по полиции, которые тесно работали с ним по конкретным наркоделам, и сотрудников убойного отдела, которые время от времени слишком близко подбирались к разгадке в своих расследованиях.

Вилберт де Гроот был тем, кто последние годы возглавлял расследование этих дел. Это был крайне осторожный тип, делавший всё возможное, чтобы не повторить судьбу своего предшественника, Ханса Риддера, расследовавшего убийства со строительным пистолетом в Схидаме.