— Да, все суета, — согласилась Евгения Ивановна.

«Ох, куда же ты делась на самом деле?» — еще раз окинула внимательным взглядом комнату Варя. Чудно было видеть ящериц в разгар ноября.

[1] «Vanitas vanitatum et omnia vanitas» — «Суета сует и вся суета» — латинское крылатое выражение. Впервые встречается в латинском переводе Библии — Вульгате, в книге Екклесиаста, авторство которой приписывают царю Соломону.

Новое утро выдалось серым. Потеплело, снег растаял, оголив влажную землю. Мокрые ветки уличных лип недвижно упирались в низкое небо, неспешно роняя крупные капли на усадебный забор. Холодно, сыро… тоскливо.

Евгения Ивановна, явно не в духе со вчерашнего вечера, со словами: «Все пошли вон», заперлась в будуаре читать доставленную почтальоном корреспонденцию. Варя, подсев к окну, вышивала маргаритки на очередном платочке для благотворительной ярмарки. Глаша с влажной тряпкой в одной руке и пипидастром[1] в другой бочком робко обходила мебель, все еще опасаясь встретить вчерашнюю зеленую гостью. Со двора доносилось мерное: «Тюк, тюк, тюк», — это Захар рубил дрова.

Время медленно двигалось к обеду, тетка Дуняшка уж раздувала самовар, а хозяйка все не выходила в гостиную, лишь крикнула горничной принести ей бумагу да чернила.

— Писать чего-то изволят, — прокомментировала Глаша то, что и так было понятно.

Коли Евгения Ивановна изволила писать, стало быть, скоро Варе бежать по мокрой улице к почтамту отсылать очередное письмо. Ну, и хорошо, уж и хотелось размяться, вырваться из давящей сонной обстановки.

— Варенька, голубушка, зайдите ко мне, пожалуйста, — неожиданно излишне ласково позвала Евгения Ивановна.

Варя с Глашей удивленно переглянулись. Внутри тут же проснулась неясная тревога. Уж лучше бы как горничной: «Варька» крикнула.

Отложив пяльца, на мягких ногах Варя побрела к будуару.

Евгения Ивановна, завернувшись в шаль, сидела в своем любимом глубоком кресле, пред ней на столике стояла граненая чернильница с воткнутым стальным пером и лежали два мелко исписанных листа, на полу валялся вскрытый конверт. Варя было наклонилась, чтобы его поднять, но хозяйка не терпящим возражения жестом указала ей сесть на табурет напротив себя.

— Варвара Тихоновна, — еще более странно обратилась она к компаньонке.

Варя совсем напряглась, уж и не зная, чего ожидать.

— У меня нынче праздник, — продолжила хозяйка, задумчиво уставившись в окно. — Возвращается мой племянник.

— Племянник? — эхом отозвалась Варя, ни про каких племянников она до сей поры в этом доме не слышала.

— Да, племянник, — повернула голову Евгения Ивановна. — Талантливый юноша, блестяще образован, горный инженер, на хорошем счету на службе… и не женат. Вы понимаете, о чем я? — компаньонку кольнул острый, что шило, взгляд.

— Нет, — тихо отозвалась Варя.

— А жаль, надо бы уже понимать, вам же не десять лет, — раздраженно бросила хозяйка, толкнув от себя стол, отчего перо в чернильнице жалобно звякнуло. — Холостой мужчина и незамужняя барышня под одной крышей — это моветон и лишние сплетни.

— Мне уехать, пока будет гостить ваш племянник? — наконец дошло до Вари.

— Вам, голубушка, придется искать иное место, — припечатала старуха.

— Но…

— Можете собирать вещи.

Отказано от места? Вот так, просто.

— Но он же уедет когда-нибудь, я могу подождать, — начала Варя хвататься за соломинку.

«Где искать новое место? Куда податься? Что за блажь на нее нашла?»

— Я надеюсь, что он останется со своей старой теткой, — холодно проговорила, как видно, уже бывшая хозяйка. — Я собираюсь составить на него завещание. Да, уже пора, все мы смертны. И в связи с принятым решением мне лучше подобрать другую компаньонку, поскромнее, кого-то вроде… — Евгения Ивановна нетерпеливо защелкала пальцами, призывая напомнить ей.

— Вроде Ирины, — подсказала Варя.

— Верно. Именно такую.

— Но я клянусь вам, я стану одеваться скромнее и постараюсь на глаза вашему племяннику не попадаться, я буду стараться, — откинув гордость, принялась умолять Варя.

Хотя куда уж скромнее, серое платье Вари с тонкой полосочкой кружева у горла мало чем отличалось от коричневой хламиды другой компаньонки.

— Я буду стараться, — снова жалобно проговорила она.

— Вы-то, дитя мое, может, и будете, а вот Левонтий… Мужчины падки на хорошеньких барышень, это природа. В общем, мне интрижек хозяина и компаньонки, как в вашем вульгарном романе, не надобно. Потом позора не оберешься.

— Но я…

— Решение принято и не обсуждается, — резво по-молодому поднялась Евгения Ивановна с кресла. — Нас ждут большие перемены.

Это была катастрофа. Где сейчас искать новое место? Неужели снова придется сидеть на шее у деда и тетушки?

— Могу я надеяться на рекомендацию, — опавшим голосом решилась попросить Варя.

— Конечно, голубушка, все готово, — указала Евгения Ивановна на стол.

Бывшая компаньонка взяла трясущимися пальцами листок и принялась читать, накалываясь взглядом на острые углы букв. «Умна, расторопна, обходительна, — полилась приятная лесть, — обладает приятным голосом и сносно декламирует, бойко играет на фортепьяно, умеет поддержать разговор». Ну, хотя бы в этом повезло, теперь можно попытать счастье, имея положительную рекомендацию на руках. Варя начала постепенно успокаиваться, но видно рано, последний абзац перечеркивал все приятности: «Вместе с тем, будучи по натуре честным человеком, не могу не указать на отдельные недостатки девицы Иванцовой. Барышня кокетлива, излишне романтична, склонна прихорашиваться, увлечена непристойной амурной литературой, оттого не рекомендую брать в дом сию особу, ежели у вас имеется сын, вошедший в бойкие года, или же муж — почтенный отец семейства».

— Как вы можете⁈ — возмутилась Варя. — Разве я давала повод?

Евгения Ивановна вырвала лист из дрожащих рук, вынула перо из чернильницы, вытерла о край лишнюю жидкость и размашисто дописала: «Склонна повышать голос и истерична».

Пересиливая желание порвать ненавистный лист, Варя забрала рекомендацию, все ж она способна держать себя в руках, что бы не думала эта жестокосердная старуха.

— Вы должны мне жалованье за три недели, — как можно тверже произнесла бывшая компаньонка, — и стоимость купленной мной у месье Тома книги.

— Должна, значит, заплачу, я всегда плачу по счетам, — старуха прошла к каминной полке, сняла ларец и поставила его на стол перед Варей, распахивая крышку. — Выбирай.

Из чего здесь выбирать? В обитой бархатом коробке лежали лишь стекляшки, даже злополучные серебряные сережки с александритами были предусмотрительно вынуты.

— Я бы предпочла получить жалованье деньгами, — сухо проговорила Варя.

— Тогда приходи через неделю, — захлопнула крышку Евгения Ивановна. — Ступай, мне отдохнуть надобно.

Варя, белая как полотно, вышла из будуара, двумя пальцами удерживая рекомендательное письмо, словно оно могло ужалить.

— Случилось чего? — осторожно спросила Глаша.

— Мне отказали в месте. Я пошла вещи собирать, — с трудом проговорила Варя, стараясь не разреветься.

— Как⁈ За что? — всплеснула руками Глаша. — Вот ведь змеюка, — оглядываясь на дверь будуара, шепнула она, приобнимая Варю за плечи.

— Скажи, ты знакома с племянником Евгении Ивановны?

— Приезжал пару раз, чудной такой, — подтвердила горничная.

— На тебя заглядывался?

— Что вы, — хохотнула Глаша, — говорю же, чудной. Все с камнями своими запирался, анженер. А отчего вы спрашиваете?

— Да так, приехать должен. Пойду я, — Варя торопливой походкой отправилась в коморку, хотелось побыстрее покинуть ставший таким негостеприимным дом.

— Отчего ж прогнала? — спросила Глаша вдогонку.

— Книгу не ту купила, — вздохнула Варя.

— Сущая змеюка.

Улизнуть по-тихому не удалось. Глаша и тетка Дуняшка с Захаром долго провожали полюбившуюся барышню, охая — ахая и пытаясь всучить корзинку с пирогами да соленьями, но Варя не взяла, не хватало, чтобы старуха объявила ее воровкой и на этом основании отказалась выдать положенные деньги. Расцеловавшись со всеми на прощанье, с небольшим саквояжиком в руках она вступила на мокрую улицу. Тоска теперь не просто царапала мелким коготком, а прямо-таки вгрызалась в самое сердце. Было так жаль себя, так жаль, и грустное ноябрьское небо тоже жалело неудачницу.