— Мир вашему дому, хозяин дома ли? — крикнул он в дверной проем.

Какое-то время из кочегарки не доносилось ни звука, словно там никого и не было, потом послышалась возня и шаркающие шаги.

— Живые! Слава тебе, Господи! — появилась лохматая седая голова кочегара. — Уж не чаял увидеть, не чаял, — кинулся дед крепкими руками обнимать по очереди Левонтия и Варю. — Ох, детушки мои, да что ж вы стоите-то на морозе, проходите, проходите, — потащил он их в жарко натопленную комнату.

Всего через пару минут все трое сидели на лавке за грязным столом и пили чай с баранками. Тепло и дремота разливались по телу, веки тяжелели, Варя уже вполуха слушала разговоры, борясь с желанием положить голову на скрещенные на столешнице руки и погрузиться в долгожданный сон.

— Дрезина валяется у Городища, мы ее пытались поднять, чтобы сюда доехать, но силенок не хватило, — рассказывал Левонтий, — в снегу крепко увязла. Может, по весне обходчики вытолкают.

— Вытолкают, куда денутся, — отмахнулся дед. — Аспиды эти за вами кинулись, сам видел. Думал — все, нагонят, а вы, вишь, выкрутились. А трактир на днях спалили, уж и не знаю кто, а, может, и само загорелось. Это наказание трактирщику, что злодеям помогал.

— Про то уж наслышаны. Не пустишь до поезда пару ночей переночевать, мы бы прямо тут под столом тулуп постелили, нам больше не надо, лишь бы в тепле, а днем на станции под фикусами посидим.

— Да чего ж здесь, барышне здесь негоже. Пойдемте, домой вас сведу, у меня поживете. Я ведь ваш должник, деньги взял, а помочь ничем не смог, совестно.

— Не тревожься за то, отец. Пустишь в дом, благодарны будем.

— Сейчас угольку подкину в топку и пойдем.

Разомлевшие от чая и жары гости и хозяин вышли на двор и пошли вдоль спящих домов по главной улице Верхневельтской.

— Тама только не топлено давненько, ну и пыльно, — оправдывался дед. — Моя как померла, я совсем в кочегарку перебрался, мне места хватает, чего бестолку дрова жечь да туда-сюда шастать. Сын к себе зовет, но пока погожу, силы есть, буду работать, сноха подкармливает, внучок харчи таскает, чего еще нужно, а я им рублем подсобляю. А дома одному что ж, тоска, а тут вроде как при деле, вот народец иногда заходит. Наглядываю время от времени, конечно, ну и в баньке попариться раз в неделю, то уж святое.

— Нам в баньку можно будет сходить? — спросил Левонтий.

— Дров маловато, ежели наколешь еще, идите, отчего ж не сходить. Где топор — покажу.

— У меня твой остался, наколю.

Они свернули в один из проулков, прошли мимо пустыря и подошли к крайнему от леса дому. Отчего-то Варе казалось, что это будет ветхая избенка с покосившимися стенами, но перед ней оказалась крепкая усадьба со срубом в два яруса и дубовым крыльцом, уводившим сразу наверх. Ступени ласково, без скрипа, подняли гостей. Дед пошарил в щели над дверью, достал большой ключ, отворяя свои хоромы.

— Дрова вон тама, растапливай. Печь добрая, отец еще сам клал, быстро прогреется.

— Благодарствуем, — кивнул Левонтий.

Внутри в темноте ничего не было видно, хозяин наощупь нашел лампу и спички, зажег фитиль, освещая комнату.

— Ну, вот, обживайтесь.

Это была пятистенка с печью посередине. Как положено: красный угол в образах, оконца под ситцевыми набивными занавесочками, убегавшие от двери под стол полосатые дорожки половичков, за приоткрытым пологом панцирная кровать с горкой подушек, лавки вдоль стен. Избу изрядно выморозило, на бревнах стен осел иней, изо рта шел пар. Да то мелочи, сейчас Левонтий натаскает дров, чиркнет спичкой, в печной пасти займется доброе пламя. Протопится конечно не сразу, стужа будет сопротивляться и неохотно выползать прочь, но можно пока посидеть у печки, прислонясь спиной и прогревая кости, а потом уж располагаться на ночлег.

— Вы, детушки, не стесняйтесь, кровать разбирайте да ложитесь. Чистую постелю можно вон тама, за занавеской в сундуке, взять. Я сейчас в подпол полезу, картошки вам принесу да гороха на кашу, а то одними баранками сыт не будешь. Бабий кут вона, полазь, и горшки и чугунок имеются. Хозяйка у меня добрая была, все в порядке держала, — с тоской в голосе произнес старик и, пряча набежавшую слезу, торопливо пошел за обещанными продуктами.

— Я за дровами, — тоже метнулся Левонтий к двери, понимая, чем быстрее растопит, тем быстрее прогреется.

Варя осталась одна посреди большой горницы. Взяв лампу в руки, она как в музее, степенно пошла разглядывать обстановку: полки с посудой за печкой, ухваты, кочергу, тяжелый сундук рядом с кроватью. Перекрестилась пред иконами, поправила занавесочку, придирчиво рассмотрела свое изможденное лицо в мутном зеркале, сняла шапочку, приглаживая волосы.

— Уютно здесь, даже лучше, чем в гостинице, — вслух произнесла гостья и замерла перед висевшей над зеркалом фотографией в берестяной самодельной раме.

Минуты бежали, а она все стояла, не в силах отвести взгляда от черно-белого снимка. На нее из темноты смотрело милое круглое личико худенькой девушки с рассыпавшимися по плечам светлыми локонами. Как положено для барышни на фото поза была строгой, вычурной, спина прямой, руки чинно лежали на коленях, но то лишь видимость, на губах у юной кокетки проступала легкая полуулыбка, а глаза сияли радостью бытия.

В комнату одновременно вернулись хозяин и гость. Послышался глухой стук сваленных у печки дров.

— А рубахи у тебя, отец, не найдется какой, почище? — говорил Левонтий. — Завтра пойду к попу, просить повенчать нас, не хочется совсем уж в рванье.

— Найдется, в сундуке полазь, там и для барышни можно чего приглядеть. Невестка ничего брать не захотела, а я так думаю — вдруг внучке пригодится. Берите, чего ж для такого дела не дать.

— Мы заплатим.

— Да уж платили.

— Варя, слышала, можно в церковь приодеться. Варя, ты чего? — Левонтий подошел к любимой, положив руку на плечо. — Варя?

— Там мама, — с трудом выговорила Варя, указывая на фото.

— Отец, откуда у тебя эта фотография? — обернулся Левонтий к хозяину.

— Так нашел, — замялся дед, — недалече от покойника одного лежала. То давно уж было, почитай, лет двадцать назад.

У Вари закружилась голова, она вцепилась в руку любимого.

— А покойник тот? — тихо вымолвила она срывающимся голосом.

— Мы с шурином на охоту ходили, помнится, ничего толком в тот раз не подстрелили, уж назад повернули, малость заплутали и на него набрели. Молодой совсем, нагишом лежал, в сердце его пырнули, умело так, рука твердая орудовала. Рядом одежа каторжанина валялась, бумаги были разбросаны, книжка, что для записи, инструмент какой-то, вроде как чертежный, и вот эта карточка в траве. Лежал не так давно, и недели, должно, не прошло. Мы его в рогожу завернули и ветками закидали, начальству доложили, а они и ухом не повели, мол, беглый какой, по всему видать, из политических, одна морока с таким, лучше помалкивайте. А эту карточку я своей Матрене показал, выкинуть хотел, а она не дала, больно барышня понравилась, ну, я рамку сделал, она на стену карточку и повесила. А это, стало быть, мать ваша?

Варя кивнула.

— А убитый тот — ее отец, — добавил Левонтий.

— Царствие Небесное. Только ты ж говорил, что она дочка Иванцова.

— Иванцова, но того, что убитый, а убил тот, который с его документами столько лет прожил, да недавно сгинул. Вы нам эту карточку подарите?

— Берите, конечно, раз такое дело.

Варя непослушными пальцами сняла фото со стены.

— У нас такая же, только с папой висит. А вместе так и не сфотографировались. Как вернется, собирались к фотографу сходить.

Она не помнила мать такой счастливой, она вообще ее смутно помнила, и узнала сейчас скорее сердцем, чем головой. Дочери досталась лишь пара фотографий матери от ее прежней девичьей жизни, те, что Сашенька захватила, навсегда покидая ставший враждебным отчий дом. Эти карточки Варя в детстве затерла до дыр, маясь от тоски. Теперь у нее будет еще одна, чтобы показывать уже своим детям. Слезы залили глаза, Варя стерла влагу тыльной стороной ладони, поцеловала край фотографии, перевернула. «Тихону от Александры в надежде на новую встречу», — сложились аккуратные буковки в слова.