Нет, Варя пойдет другим путем. Она будет много трудиться, экономить, заработает хорошую репутацию, попадет в качестве гувернантки в богатые дома, накопит денег и годам к сорока, а если повезет, может, и раньше, откроет свой пансион. Да-да, собственный пансион для девочек. Она учтет свой горький опыт и построит дом радости и надежды. Там не нужны будут розги, детей станут хорошо кормить, выводить на прогулки в парк, а еще Варвара Тихоновна купит дорогущий фонограф и в коридорах зазвучит прелестная музыка, и обязательно места для бедных сирот… Словом, жгучий идеализм, тетка права. А если не удастся пробиться в городе, где за жирные места идет нешуточная борьба? Земской школы Варя, если честно, и сама побаивалась, но на крайний случай не исключала и такой вариант. А пока выпускница губернского института благородных девиц, не имея опыта работы и неся за собой шлейф слухов о сомнительном происхождении, с трудом через тетушкиных знакомых устроилась компаньонкой к взбалмошной старухе, отказавшей от места уже четырем компаньонкам, в надежде с помощью ангельского терпения получить лестную рекомендацию, и уже с этой заветной бумажкой идти во взрослую жизнь.

Лишних денег на конку, а тем более на извозчика, у Вари не водилось, а путь предстоял неблизкий — добраться от набережной до рыночной площади, обогнув ее, пробежаться вдоль лотков с книжными развалами и, протиснувшись сквозь ряды цепких зазывал, завернуть к модному книжному дому «Тома и К» — у «Томки», как называли его студенты, пряча за этим панибратским прозвищем тоску, что выставленный оборотистым иностранцем товар им, увы, был не по карману. Туда ходили как в музей, понюхать запах дорогих книг и украдкой потрогать роскошные переплеты. Варя институткой тоже заглядывала в книжный дом поглазеть на географические журналы. Старик-хозяин, когда был в хорошем расположении духа, даже иной раз давал в руки полистать свежий номер «Вокруг света». А вот старенькие номера за полушку можно было купить у крикливых лабазников. Именно туда, надышавшись ароматами дорогих томов, валила читающая молодежь и любители домашнего чтения. На грубо сколоченных развалах мирно лежали и яркие календари, и аляповатые открытки, и затрепанные книжки, прошедшие уже не одни руки. Да и торговались бойкие продавцы охотнее.

Евгения Ивановна любила томные романы про любовь, поваренные книги с рецептами, и журналы со светской хроникой. Все это, по мнению Вари — одноразовое чтиво, можно было купить и у лабазников, не переплачивая за дорогую бумагу, но хозяйка категорически была против покупок «в неподобающих местах»: «Еще заразу какую не хватало притащить. Да и вообще, человека, деточка, должна окружать красота».

Вот за очередной красотой Варя и пробиралась по посеребренной первым морозом площади, старательно обходя конский навоз. Отметившись в книжном магазине, следовало пробежать мимо вокзала, потом по Воздвиженской подняться наверх, где за монастырем начинался чистенький освещенный электрическими фонарями квартал с особняками местных хозяев жизни. Там, в двухэтажном сером доме с пузатыми колоннами и помпезными барельефами, проживала вдова действительного статского советника Евгения Ивановна Потехина, первая работодательница Варвары.

Тяжелая дверь на тугих пружинах отворилась перед посетительницей, и Варя попала в царство книг. В столь ранний час в магазине было пусто. Красного дерева стеллажи длинными рядами уходили вглубь просторного зала.

— Добрый день, мадмуазель, — поспешил к ней сам хозяин, подтянутый элегантно одетый мужчина средних лет с пышными ухоженными усами.

— Добрый день, — смущено проговорила Варя, она всегда робела в дорогих заведениях, чувствуя себя не в своей тарелке.

— Что-то конкретное ищите?

— Как обычно. Для Евгении Ивановны.

— Есть новые поступления. Прошу, — повел рукой продавец. — Аннет, покажи мадмуазель новинки.

Из боковой двери выскользнула знакомая Варе дочь месье Тома, шустрая белокурая девица.

— Варвара Тихоновна, у нас такая замечательная книга появилась, просто не оторваться, — затараторила она. — Я всю ночь читала, — доверительно шепнула Варе на ушко, оглядываясь на отца. — Пойдемте, покажу.

Варя послушно побрела за Анютой. В руки ей лег пахнувший свежей типографской краской серый томик, размером «на пару вечеров».

— Там такая любовь, такая любовь! — защебетала Анюта. — Она — простая гувернантка, он — хозяин богатого имения, не красавец, но такой обаяшка. Ой, не буду рассказывать, — зажала Анюта себе рот рукой. — Да вы взгляните, Варвара Тихоновна, взгляните.

Варя уселась в предложенное ей кресло и стала листать книгу. Перед глазами поплыла история бедной сироты, из милости живущей в доме скупой родни. Потом пошло описание чудовищного приюта, куда злые родственнички сдали девчушку. Жестокосердное начальство, холод и голод, палочная дисциплина — все вызывало ужас и сочувствие к беззащитным сироткам. Смерть любимой подруги главной героини вышибла у читательницы скупую слезу. А ведь, если бы у Вари не было тетки с дедом, что бы ее ждало, страшно подумать, где бы она сейчас была. Степанида как-то проболталась, что дед, чтобы дать внучке достойное образование, продал свой родовой дом и переехал к зятю. Дедовский дом Варя помнила смутно, только большую розовую комнату с тяжелыми портьерами и сидящую у окна мать. Полученные от продажи деньги пошли и на оплату губернского института, и на взятки, потому что Варю поначалу даже за плату не желали принимать в одну компанию с благородными девицами. За время учебы бывало всякое: кормили девочек скудно, держали в строгости, доставалось и линейкой по плечам, но после прочитанных строк беспросветного мрака, выпускница по-другому взглянула на свою альма-матер. Ведь были же и музыкальные вечера, и так любимые Варей уроки живописи, и танцы, и уютные комнаты с отдельными тумбочками и шкафчиками, да что там говорить, как сыр в масле каталась, а вот, оказывается, и другая жизнь бывает.

— Будете брать? — из-за прилавка окликнул зачитавшуюся посетительницу хозяин. — Стоимость указана на обороте.

Варя рассеянно перевернула книгу. Цена кусалась — за такой невзрачный серенький переплет дороговато. Понравится ли покупка хозяйке, ведь пока Варя до любовной истории не дочитала, а мытарства какой-то там сиротки утопавшую в роскоши старушку могут и не пронять?

— Это точно любовный роман? — шепнула Варя Анюте.

— И не сомневайтесь, там потом такое будет: он ей сделает предложение, но… — Анюта снова комично зажала рот рукой.

— Хорошо, я беру, — и сама сгорая от желания узнать, что ж там будет дальше, решилась Варя. — Запишите, пожалуйста, покупку на счет Евгении Ивановны Потехиной.

— Это невозможно, мадмуазель, — поджал тонкие губы месье Тома.

Варя непонимающе захлопала ресницами.

— Мадам Потехина не изволила заплатить еще за предыдущие три книги.

— Странно, — пробормотала Варя. — Должно быть, она просто забыла. Я ей сегодня напомню, и она непременно пришлет посыльного с деньгами.

— Вполне возможно, — сухо отозвался книготорговец, — но эту книгу я в долг уже не могу отдать.

Вот так ситуация. И что делать? Ну, конечно, старушка забыла выслать деньги, она без конца забывает, куда положила очки, и по пять раз на дню напоминает Глаше про ужин. Как быть? Послушать деда и уйти без покупки или все же вытряхнуть последние деньги за приглянувшуюся книгу? «Не куплю, придется вытерпеть поток ворчания и слушать бесконечные нотации и местные сплетни до самого вечера». Да и очень уж хотелось узнать, как сложится судьба книжной героини.

— Заверните, — со вздохом вынула Варя деньги из внутреннего кармана сумки.

Месье Тома одарил покупательницу довольной улыбкой и поспешил облачить скромную обложку в надушенную розовую бумагу. Варя положила покупку на дно сумки и вышла вон из магазина кусачих цен.

Евгения Ивановна Потехина, дама серебряного возраста, выделялась массой достоинств: она легко отличала Сент-Эстеп от косившего под него белого Цимлянского, виртуозно блефовала в покер (мудреную карточную игру, азов которой никак не могла освоить новая компаньонка), а еще могла при необходимости обругать зазевавшегося извозчика такими забористыми словечками, что местные трактирные выпивохи почтительно скидывали картузы. Но главный талант мадам Потехиной — это ее фирменный визг, высшая степень выражения недовольства и возмущения, эдакая смесь плотницкой пилы, немазаных петель и свистка городового. Повторить мощный звук, вылетавший из груди тщедушной старушки, было не под силу ни одному живому существу.