— Звон со стороны станции, значит, нам все равно не по пути, так что лучше в стороне отсидеться. Если и заметят следы да попробуют по ним за нами побежать, успеем оторваться. Ну, это так, мало ли кто там. С колокольчиком, значит не таятся, волноваться нечего. Это я так, уж на воду дую, — поспешил сгладить он свои размышления, приметив бледность щек своей попутчицы.

Метель ослабла, высыпая последние мелкие снежинки. Место для наблюдательного пункта Потехин наметанным глазом выбрал удачное, пожалуй, только отсюда можно было разглядеть добрую часть оставленной дороги. Колокольчика больше не было слышно, видно его звон ветер уносил в другую сторону, но сани приближались, вон они мелькнули слева между елок, Варя даже сумела рассмотреть гнедую лошадку. Вскоре та, преодолевая переносы, выкатила на открытый участок плетеную из лозы кибитку на полозьях. На облучке сидел завернутый в тулуп скрюченный вопросительным знаком возница. Внезапно знак распрямился, превращаясь в восклицательный, возница остановил лошадь и спрыгнул на снег, заходил взад-вперед вдоль дороги, разглядывая свежие следы. Заметил! Да и как не заметить, коли только что проходили.

Из кибитки вылезли еще двое мужчин, расстояние было приличное, а все ж Варя в одном из них сразу узнала плотно сшитого Менкеля в приметной бобровой шапке. Очухался болезный. А второй похож на хозяина трактира, но тут можно и ошибиться. Возница стал показывать на следы.

— Вы вслед мне шли? — тихо спросил Потехин.

— Да… кажется.

Варя весь день старалась идти, попадая в широкий отпечаток сапога своего поводыря, но дело это оказалось утомительным, слишком разный размах шага у нее с Левонтием. При желании легко можно было определить, что шли двое, а вот взрослый с ребенком или мужчина с женщиной, тут уж голову поломать придется, по валенку пол угадать — задача не из легких.

Меж тем Менкель и подручные что-то обсуждали, пытаясь разглядеть, куда уходят следы. Побегут следом или нет? Менкель махнул к северу и полез в кибитку. Все ж решил время не тратить. Его попутчик тоже запрыгнул в плетеное укрытие, возница залез на козлы, принимая снова скрюченную позу, дернул поводья, и лошадь потащила ношу дальше. Вроде бы пронесло.

— А вы переживали, что горе-инженер останется непогребенным. Вот и похоронная команда выехала, — недобро пошутил Потехин. — Сейчас при свидетелях этот постник найдет труп и сани. Уж небось и легенду сочинил.

— Какую легенду? — пересохшими губами спросила Варя.

Только сейчас она почувствовала, как тревожно стучит ее сердце и подгибаются колени.

— Вы с инженером отстали в метель, заблудились, распрягли собак и встали на ночевку, развели костер, но неумело, от того и замерзли насмерть у саней, а собаки разбежались. Несчастный случай, не более того. Впрочем, по поводу похорон я, пожалуй, погорячился, скорее их задача — убедиться, что лишние люди отдали Богу душу, тело они вряд ли забирать станут.

— А, может, Иван Карлович все же ни при чем. Просто волнуется и, как только отпустило спину, следом кибитку нанял, — стала хвататься за последнюю соломинку Варя.

— Ну-ну, — хмыкнул Потехин. — Проверять это у меня нет ни малейшего желания. До станции этой дорогой больше идти нельзя.

— Почему, они же уехали?

— Да потому, Варвара Тихоновна, что, потоптавшись на поляне и не найдя ваш труп, они могут повернуть как в Вельтск, так и обратно на станцию. Встречаться нам с милейшими постниками ни к чему.

— Мы полезем через лес? — с отчаяньем посмотрела Варя на бурелом с другой стороны холма.

— По рельсам пойдем. К железной дороге надо выходить.

Это хорошо, что у него на все есть план. Революционеры, хоть и бывшие, бывают весьма изворотливы.

Станция показалась на горизонте, когда были съедены последние ломтики сала, растворились в животе последние леденцы, а на бархатной подушечке в коробке остались одиноко лежать только две конфетки. Их и предложил торжественно съесть Потехин в честь возвращения в цивилизацию. Дикое путешествие заканчивалось, а вот приключения вряд ли.

Идти по рельсам было так же трудно, как и по заваленной снегом дороге, а еще Варю преследовал страх, что они не услышат подкрадывавшегося из-за спины поезда, отчего она беспрестанно оглядывалась, спотыкаясь и отставая от Потехина.

Однако ее опасения оказались напрасными, зимой, в несезон для старателей, движение на железной дороге было не столь оживленное, лишь вчера под вечер товарный поезд из Вельтска промял снег на рельсах, да и то, когда путники успели отойти в сторону и разбить лагерь ко сну.

Конфетка не сгладила жестокого голода, еще день пути, и, пожалуй, силы окончательно оставили бы неподготовленную к таким испытаниям домашнюю барышню. Но все завершилось, вот она, станция Верхневельтская, белеет заснеженными крышами. Добрались, выдержали. Как-то защипало в глазах, Варя поспешно смахнула влагу, чтобы Потехин не заметил ее слабость.

— Мы прямо сейчас в полицию пойдем? — поинтересовалась она. — Есть же здесь при станции кто-то?

— Есть, но повязаны могут быть, тогда отсюда точно не выберемся. В Вельтске в участок сходим.

— А вы здесь бывали?

— Бывал, но давненько.

— А Костя говорил, что тут дрянная гостиница. А чем дрянная, клопами?

— Дрянная, потому что при заселении требуют предъявить документы, такие здесь на всех станциях правила, а вашей развеселой компании видно этого было совсем не надо. У вас, кстати, есть документы?

— Да, паспортную книжку не тронули.

— Ну, хоть в этом повезло. Я вас поселю, а сам к кочегарам на станции попрошусь.

— Почему? — заволновалась Варя, перспектива остаться одной в незнакомом месте ее откровенно пугала.

— Ну… — Потехин замялся. — У меня может не хватить средств и на гостиницу, и на билеты, а еще в Вельтске надо куда-то пристроиться. Поэтому вы в гостиницу, а мне не привыкать.

— У меня есть пять рублей, давайте и вы в гостиницу, я очень прошу, — взмолилась она. — Я боюсь одна.

— Хорошо, тогда я плачу за гостиницу, а вы за проезд до Вельтска, но я вам при первой возможности отдам.

На том и порешили.

— Ой, смотрите, там купол. Это церковь? — расширила Варя глаза.

— Она самая.

— Как я ее сразу не заметила.

— Вас другим краем провезли. Теперь убедились, что в Тяглах вам делать было нечего.

— Убедилась, — вздохнула простофиля.

Гостиница стояла «спиной» к дощатому зданию станции, это был двухэтажный сруб — брат близнец трактира, только на вывеске красовалась надпись «Центральная», какая горькая ирония.

Внутри деревенская обстановка мешалась с городским шиком: вот русская печь с лавкой, а рядом лакированного дерева стойка в обрамлении атласных портьер; на полке начищенный медный самовар и тут же изящные чашки императорского фарфорового завода. Молодая румяная баба в пестром платке на округлых плечах, словно сошедшая с лубочных картинок про купеческую жизнь, украшала лоскутными бантиками небольшую елочку. Под иконами в красном углу уже торчали из-под рушника тонкие еловые ветки. Ах да, ведь Рождество на носу. Как можно было позабыть? Когда? Завтра, послезавтра? Все дни перемешались.

Баба с удивлением, но без неприязни, посмотрела на вошедших.

— День добрый, сударыня. Нам бы номера снять? — первым заговорил Потехин.

— Да откуда ж вы такие, заморенные? — всплеснула руками баба.

— Из лесу, — уклончиво ответил Потехин.

— Не беглые ли? — сузила баба глаза, разглядывая его тулуп.

— Не беглые.

— И паспортные книжки имеются?

— А как же, — полез Потехин в рюкзак, покопался там и достал тонкий бумажный сверток, развернул, вынимая паспорт.

Баба открыла документ:

— По-те-хин Ле-вон-тий Алек-санд-ро-вич, — прочитала по слогам. — Бывали у нас раньше?

— Давненько. А с кем имею честь говорить?

— Елизавета Макарьевна, — поправила она сползший с плеч платок. — То-то гляжу, лицо ваше больно знакомое, у меня глаз-то наметанный. А это…