Варя достала кружки, протянув одну Зиночке, другую Синицыну.

— Оставьте себе, я обойдусь и так, — отказался он, щедро плеснув сперва в кружку невесты, потом в Варину.

— А что это? — осторожно понюхала Зиночка, морща носик.

— Что-то вроде немецкого глинтвейна, с медом, чувствуете аромат? — глупо улыбнулся Синицын. — Выпейте, сразу согреетесь. Кстати, этот Яков любезно приглашает барышень ночевать возле бревен. Представляете, сложенный таким манером костер горит до восьми часов к ряду. Как у печки будете. Удобно. Давайте чокнемся за удачное окончание путешествия, — протянул он бутылку, предлагая, чтобы барышни коснулись ее жестяными краями кружек.

— Да, удача нам не помешает, — первой ткнула кружкой в бутылку Зиночка.

Варя последовала ее примеру, легонько стукнула по стеклянному боку, поднесла кружку к носу: медом, конечно, немного пахло, но спиртом прошибало гораздо сильнее. Потянула губами, горло обожгло крепкой сивухой. «Так и кишки можно прожечь, — замотала головой Варя, чувствуя, что стволы деревьев перед глазами начали покачиваться. — И вообще, нарушить пост ради еды в дороге — это одно, а хлестать как кучер не пойми что — совсем другое; необходимости пить спиртное пока нет, да и нужно ли терять контроль среди мало знакомой компании? Если откажусь в открытую, будет приставать, пьяные ужасно липучие, лучше потихоньку вылью». Варя сделала вид, что глотнула еще, скривилась, припомнив, как это делал за столом Захар.

— Закусывайте, закусывайте, — подал ей сухарик Константин. — Зиночка, ну что же вы не пьете? Давайте за любовь.

Зиночка нахмурилась.

— Ой, там птица пролетела, — смолола чушь Варя, какие могут быть птицы в такую-то пору. — Как думаете, это филин?

— Возможно, — почесал за ухом Константин, — я не силен в орнитологии.

Он на миг отвернулся к лесу, этого оказалось достаточно, чтобы Варя успела выплеснуть пойло. Краем глаза она приметила, что и Зиночка сделала то же самое.

Константин же быстро уговорил свою часть бутылки. Пора было укладываться на покой.

Варя, прилегла на сани, крытые овчиной, посмотрела в темное, беззвездное небо. Ветер принес тучу, наверное, под утро пойдет снег. От бревен шло приятное тепло, а вот из леса выползал мороз. Повернувшись к костру, уставшая путница зевнула и погрузилась в сон. «Какой же долгий был день».

Варя спала и понимала, что это сон. Бывает так, что яркие картинки где-то на подсознании считываются как нечто нереальное, отстраненное, и ты наблюдаешь за всем как бы со стороны. Там, во сне, стояло знойное лето: горячий ветер гонял по песчаной дороге пыль, ласточки чертили острыми крыльями небесную синеву, травы, напитавшиеся соками, клонились на бок, образуя бескрайний пестрый ковер. И Варе тоже хотелось преклонить колени и завалиться в эту манящую прохладу. А отчего бы и нет. Тело утонуло среди мягких стеблей. Желтый одуванчик защекотал ухо. Нет, это не одуванчик, это неугомонная ящерка проползла по вороту, задев мочку уха хвостом, невесомо скользнула по шее, уселась на щеке. Нашла же место! Варя лениво сняла ее, переложив на плечо, но проказница снова шмыгнула к ее лицу, ткнулась головой в нос. Вот настырная, не дает покоя. Покоя, вечного покоя. Ай! Ящерица цапнула соню прямо за кончик носа. Варя резко вскочила, стряхивая обидчицу…

Кругом стояла глухая непроглядная ночь, и только снег мерцал слабым матовым отблеском. Варя сидела в глубоком сугробе, из него торчали ее голова и плечи. Что такое? Так и замерзнуть на смерть можно. Она, побарахтавшись, вылезла из холодной кучи, отряхнула дуеттку и полушалок, выгребла из-за шиворота примятый снег, оглянулась по сторонам. Справа в десяти шагах тлел костер каюра и виднелись очертания саней. «Никогда не знала, что хожу во сне. Это, наверное, от переизбытка впечатлений. А если бы выпила больше того „глинтвейна“, то, наверное, и не проснулась бы вовсе, ужас». Руки окоченели от холода, пальцы плохо слушались. Варя добрела до саней, пододвинула их почти вплотную к костру, сняла овчинное одеяло с сиденья, улеглась на голые доски, подложив под голову саквояж, и, укрывшись одеялом по самые уши, принялась дыханием согревать пальцы. Тело разморило теплом, сон вновь сморил веки. Все хорошо, все непременно будет хорошо.

Утро оказалось серым, безветренным и очень тихим. Казалось, напряги слух и услышишь, как с неба падают невесомые снежинки. Варя сладко потянулась, скинула с себя овчинное одеяло. 'Как светло, пора бы и ехать, а то неровен час разыграется настоящая метель, вон снега-то прибывает. А отчего так тихо, спят все, что ли?

Скрипнув снегом, Варя поднялась… и, вздрогнув всем телом, снова опрокинулась на сани, испуганно озираясь: у успевшего прогореть до пепла костра никого не было. Не было никого и на присыпанной тонким слоем свежих снежинок поляне. Никого! Абсолютно никого! Пусто.

— Эй! — срывающимся голосом крикнула Варя. — Эй, вы где? Что за глупые шутки?

Ответом ей была все та же до жути кристальная тишина.

— Эй! Где вы все⁈

Она вскочила и принялась бегать по поляне, то тут, то там углубляясь в лес и снова возвращаясь. Одна. Ее бросили посреди бескрайней зимней чащи. Но как же так? За что⁈ Разве так можно? Паника начала выбивать в пальцах дрожь, зубы застучали, не желая смыкаться.

— Спокойно, Варька, спокойно. Надо успокоиться и согреться, — приказала несчастная самой себе и кинулась к прогоревшему костру. — Еще есть жар, нужно раздуть. Ветки, где ветки, трава там какая-нибудь?

Варя нервными движениями принялась рвать торчавшие на опушке стебли сухих трав. Подбежала к кострищу, склонилась на колени, осторожно раздувая пепел.

— Ешь, ешь, миленький, мне согреться нужно и подумать. В холоде плохо думается. Возьми травинки, они сухие, тебе понравятся.

Костер принял подношение, над горкой бурьяна заплясал огонек. Воодушевившись, Варя побежала в лес за валежником, с остервенением выдергивая из-под снега палки. «Как же так? Зачем они это сделали? Как же так можно? — все крутилось и крутилось в голове. — Злые, жестокие люди! Этот Синицын мог, он такой мерзкий тип, добрейшую Галю курицей обозвал, каюр этот мутный тоже, но Зинаида Игнатьевна, как она могла так зло со мной поступить? Может, это все же жестокая шутка, иногда же бывают такие глупые шутки. У всех разное чувство юмора. Да, они сейчас вернутся, посмеются вволю, глядя на мои метания со стороны, и непременно вернутся. Не могут не вернуться, не камни же у них вместо сердец. Меня же деда с тетушкой дома ждут, мне нельзя здесь замерзнуть. Это просто проверка. Да, такая злая проверка. Они вернутся, а я костер развела, я не разревелась, я сильная». Противная слеза покатилась по щеке, но Варя ее стряхнула. Добежала с охапкой хвороста до костра, подкормила слабенькое пламя, протянула к нему руки. «Вот и тепло, хорошо. Все хорошо».

Так она и сидела на санях, подкидывая бесхитростное топливо, время шло, но никто не возвращался, надежда таяла, так же быстро, как и прогорали тонкие веточки. Страх сжимал горло, не давая нормально дышать. Снег начал валить сильнее, создавая плотную стену. Еще немного и полностью заметет следы. Нельзя бесконечно сидеть у костра, надо взять себя в руки и действовать. Где тропа? Нужно выбираться на большой санный путь — это единственный шанс на спасение. Варя решительно поднялась, стряхивая успевший опуститься на плечи снег и взяла в руки саквояж. Ой! А отчего он такой легкий⁈

Трясущимися руками она повернула застежку. Так и есть. Ее ограбили. Алчные руки забрали все более-менее ценное: и ридикюль с камнем Потехина, и жемчужную брошь, и сверток с ассигнациями, и дедовский перочинный нож, а самое главное — все съестные припасы, включая банку с вареньем, и даже пакет мяты. Остались только: девичьи вещи, ботинки, жестяная кружка, паспортная книжка, которую вынули из ридикюля за ненадобностью и, как насмешка, коробочка монпансье. Теперь к снегопаду и морозу добавилась угроза голода. «Мне не выбраться отсюда», — надавила на грудь безнадега. Варя раскрыла коробочку монпансье и заснула в рот лимонный леденец. Приятная сладость разлилась во рту, а из глаз неудержимым потоком брызнули горячие слезы. «Соберись, тебя дома ждут. Соберись!» — похлопала несчастная себя по щекам и с облегченным саквояжем пошла в сторону тропы, споткнулась, заваливаясь в большой сугроб.