Что же мне так больно и так трудно?

Жду ль чего? Жалею ли о чём? — снова зашевелились обветренные губы.

На пути встал куст, пришлось завернуть левее. Колено подогнулось, и Варя упала, ломая ветки, с трудом заставила себя встать, продолжая движение.

— Уж не жду от жизни ничего я,

И не жаль мне прошлого ничуть;

Я ищу свободы и покоя!

Я б хотел забыться и заснуть!

Все, хватит себя мучать. Сделав шаг, путница рухнула в снег.

— Обязательно поспим, но чуть позже.

Подняли ее крепкие мужские руки. Потехин. Он догнал ее, взвалил на себя и понес.

— Поставьте, я сама, — вяло запротестовала Варя.

— Куда вы рванули, что горная коза? Сказал же, стойте на месте, — проворчал он, продолжая нести и ее с саквояжем, и свой рюкзак. — Я лишь дрезину разогнал, чтоб подальше отъехала. Дальше затяжной спуск к самому озеру. Пусть за пустой погоняются, все им труднее будет на наш след напасть.

Разогнал и спрыгнул? А теперь работает носильщиком. Откуда только силы в таком тщедушном теле. Это точно колдовство. Он же колдун. Очи — черные омуты.

— А вы не могли бы перекреститься? — прошептала Варя.

— Хватает сил шутить, значит еще не все так плохо, — отозвался Потехин.

— А я не шучу. Перекреститесь, — уже тверже произнесла она.

— Не могу, у меня руки заняты.

— Ну, так поставьте меня.

Он осторожно поставил ее, но продолжая придерживать за плечи.

— Строга, вылитая классная дама, — улыбнулся, снова показывая крепкие зубы.

— Крестись, — ударила она его ладонью в грудь.

Он послушно осенил себя распятьем.

— Довольна?

— Вполне.

— Я даже могу сказать: «Господи, пошли нам снега». Господи, пошли нам снег! — разрывая тишину, во всю мощь горла прокричал он в звездное небо.

— Какой снег, в небе ни облачка, — положила Варя голову ему на грудь.

— Каждому по вере его, — погладил он ее по голове. — Экие вы ханжи, посты до мелочей соблюдаете, а в силу молитвы не верите.

Левонтий снова подхватил ее и понес куда-то в черноту ночи.

— Далеко?

— Нет, сейчас до реки дойдем, и пришли.

— Это хорошо, — обняла Варя его за шею, прикрывая глаза.

Хорошо. Но он, хоть и колдун, все же простой человек, из плоти и крови. Надо все же иметь совесть, а не садиться благодетелю на шею.

— Поставьте, я могу идти, — как можно уверенней произнесла она.

Он послушался, и они пошли рядом. Варя оглянулась, железнодорожной насыпи уже не было видно, да и лес растворился где-то в темноте.

— Ой!

Нога оступилась, и путница в который уже раз рухнула в большой сугроб.

— Да что ж вы творите⁈ — кинулся за ней Потехин.

— Избушка, — изумленно выдохнула Варя, вылезая из сугроба. — Это же избушка?

Меж двух корявых верб стоял низенький, прикрытый толстым слоем снега сруб полуземлянки с маленьким окошечком под самой крышей.

— Ноги — руки целы? — легонько встряхнул бедовую девицу Левонтий.

— Целы. Мы дошли?

— Дошли. Теперь печку растопим и можно спать.

Он за руку обвел Варю вокруг избушки, распахнул махонькую квадратную дверцу.

— Подождите, я проверю, как там.

И стал протискиваться в крохотный лаз. Варя, не в силах больше стоять, села в сугроб, из которого только что вылезла. На драп дуеттки упала крупная снежинка… потом вторая, третья. Пошел снег.

[1] М. Ю. Лермонтов. Выхожу один я на дорогу.

Изнутри избушку Варя толком не рассмотрела, она просто рухнула на простеленный Потехиным на лавку тулуп и провалилась в тяжелый сон. Ей снилось бесконечное полотно железной дороги — натертые до блеска колесами рельсы и припорошенные снегом шпалы. Они звали ее куда-то в темную даль, манили в неизвестность. И Варя, качая рычаг, неслась на немыслимой скорости вперед, понимая, что остановиться и сойти она уже не сможет. Вдруг рельсы резко оборвались, дрезина ухнула вниз, а сама Варя, раскинув руки, словно крылья птица, полетела над белой равниной, черным лесом, вершинами седых гор. Вот такая она, абсолютная свобода, маши руками-крыльями и лети, куда тебе хочется. А бывает она, абсолютная свобода? Нет, так не бывает. Руки сложились, тело камнем полетело к земле.

— Ах! — оборвалось сновидение, заставляя вернуться в реальность.

Варя, очнувшись, уселась на жестком ложе, разлепляя глаза.

Потехин дремал на противоположной лавке, из-за разделявшего пространство избушки стола виднелась его макушка, а с другой стороны — голые ноги. Сапоги вместе с Вариными валенками стояли у жестяной печи, на веревке над печью болтались портянки. Огонь в железном чреве давно прогорел, но холодно не было, даже душно. Варя расстегнула дуеттку, пошарила в саквояже и обулась в ботинки. Из маленького окошечка под самым потолком лился тусклый дневной свет.

Голова казалась тяжелой, все тело болело. Сколько они проспали, который час? А эта избенка, чье это логово? Рыбаков? Охотников? Старателей? Сразу и не поймешь. Обстановка спартанская: сколоченный из ящиков стол, две лавки по стенам, жестяная походная печь с узкой трубой под самый потолок, и пара пустых полок над входом. В одном из углов предыдущий постоялец небрежно свалил кучу дров. Из этих запасов Левонтий и брал вчера поленья на растопку. От земляного пола шел запах погреба, но в целом уютно, не гостиница Елизаветы Макарьевны, однако лучше, чем лапник у зимнего костра.

Варя еще посидела, прогоняя остатки сна, но природа требовала свое, да и неплохо бы водички раздобыть на похлебку. Нужно пробираться к выходу. Осторожно, чтобы не шуметь, она пошарила в рюкзаке и достала котелок.

— Я думал, вы теперь сутки будете спать, — не открывая глаз, проговорил Левонтий.

— Извините, я просто хотела завтрак приготовить, — кинулась оправдываться Варя, торопливо отодвигая от себя чужой рюкзак.

— Скорее ужин.

Левонтий разлепил веки, сел, зевая и почесывая взлохмаченные пряди. Щетина на щеках успела превратиться в приличную бороду, на левой скуле виднелась полоса сажи, а глаза теперь не казались темными омутами, просто карие, разве что хитринки залегли в уголках. Варе он отчего-то напомнил бродячего пса Фимку, что рыскал меж торговых лабазов на Конном рынке, такой же поджарый, лохматый и себе на уме.

— Еще раз перекреститься? — ехидно спросил Потехин, успев перехватить ее беглый любопытный взгляд.

— Я могу за снегом сходить? — махнула котелком Варя, поспешив отвернуться, чтобы он не видел, как вспыхнул на щеках румянец.

— Сходите. Потом я по личной надобности отлучусь.

Варя поспешила к сбитой из березовых поленьев лестнице, ведущей наверх.

Ах, что она вчера вытворяла, скажите на милость: билась в истериках, позволяла нести себя, обнимала постороннего мужчину за шею, укладывала голову ему на грудь — опозорилась по полной, дальше уж некуда. Боже, какой стыд!

Взобравшись по лесенке, Варя дернула на себя скобу, выполнявшую роль ручки, и невольно попятилась: на нее посыпался снег, много снега. Вход завалило почти полностью, осталась только узкая полоска сверху.

— Бойтесь своих молитв, они могут быть услышаны, — встал за спиной Потехин.

— Мы сможем отсюда выйти?

— Сможем, помнится, летом там, где-то под домом, весло валялось, сейчас откопаемся.

Потехин накинул шинель, снял с веревки портянки, обмотал ноги, засунул в сапоги и, отстранив Варю, полез в лаз, подминая снег. Выбрался наружу, пропадая из виду. Пару минут копошился где-то рядом и наконец вернулся с небольшим веслом, которым как лопатой принялся расширять проход.

— Потерпите? Я скоро.

— Потерплю, — снова покраснела Варя.

Левонтий с упорством крота прорыл узкий проход влево, потом расчистил площадку перед входом, занес весло в землянку.

— Готово, — одарил Варю самодовольной улыбкой. — Обживайтесь, я на разведку, скоро вернусь.

Варе совсем не хотелось оставаться одной, но спорить она не стала — надо, значит, надо.