Водитель неожиданно нажал на тормоз, машина остановилась, рыкнула и заглохла.

— «Прямолинейный юноша», — пробормотал Левонтий. — Варя, а сколько лет было твоему отцу, когда он уехал в экспедицию и пропал?

— Двадцать три, а какое это имеет значение?

— Институтка, вас считать учили? — иронично протянул Левонтий. — Прибавлять умеешь?

В других обстоятельствах Варя непременно обиделась бы, но сейчас ей очень хотелось уловить ускользавшую цепочку его рассуждений.

— Объясни, — просто тихо проговорила она.

— Двадцать три прибавить двадцать — это?

— Сорок три.

— Варя, сорок три! Твоему отцу было бы сейчас сорок три, не так уж и много. А этому, якобы Иванцову, под шестьдесят, не меньше. Ты разве этого не заметила? Это не твой отец, слышишь?

— Но каторга накладывает отпечаток, люди стареют быстрее, — уперлась Варя, — и он курносый, голубоглазый.

— Курносых и голубоглазых сотни, тысячи, но он не похож на тебя, а тот, на фотографии, похож, один в один, кровь от крови. Варя, подумай, если бы это был твой отец, даже одолеваемый корыстью, стал бы он так усложнять обстоятельства вашей встречи? Цель этого Иванцова — вытащить тебя сюда, а людей, способных опознать настоящего Тихона Иванцова, оставить дома.

— Почему он их не убил, чтобы наверняка? — роняя слезу за слезой, прошептала Варя.

— А кто знает, как бы ты отреагировала на появление отца-беглеца, погруженная в тяжелое горе, может, возненавидела бы, проклинала, не стала бы помогать. Опять же, подозрения лишние. Сблизиться с тобой было бы сложнее. Нет, ты должна выехать из благополучного дома в спокойной обстановке, в бодром расположении духа. Он убил бы их, обязательно убил, но позже, когда ты бы к нему привыкла и оказалась в полной его власти. Я думаю, что в руки к этому человеку каким-то образом попали документы твоего отца, и он воспользовался ими. Жил себе спокойно по чужому паспорту, но тут я приехал к тетке и в разговоре обмолвился, что в мой прииск вложил деньги Тихон Иванцов, просто проговорился, не хотел, чтобы она знала, что дело — дрянь, и скоро меня вышвырнут, а все к тому шло. Тетка как-то уцепилась за знакомую фамилию, вспомнила, что живут где-то разорившиеся дворяне Иванцовы, и что был какой-то скандал с их сыном — исчез, бросив беременной невесту. Я тогда слушал вполуха, мне нужно было незаметно в доме спрятать сбережения, так, чтобы тетка не пронюхала, иначе она все бы промотала. Я уехал, оставив деньги под полом в тайнике, а тетка разыскала тебя и взяла на работу.

Левонтий замолчал, ожидая от Вари какой-либо реакции, но она лишь качнула головой. Тяжелое оцепенение скрутило волю, не давая ни двигаться, ни говорить.

— Тетка навела справки и взяла тебя на работу, — продолжил Левонтий. — Думаю, она смекнула первой, что Иванцов самозванец и попыталась угрозами выманить у него деньги. Захар говорил, что ездил пару раз на почту в Егорьевск с какими-то конвертами — хитрый трюк, чтобы получатель не знал, откуда посланы письма. Но этот хрыч слишком прожженный, чтобы дать себя шантажировать. Он пригрозил тетке судом за клевету, и отправил своих людей на поиски шантажистки в Егорьевск. Они, естественно, никого не нашли. На этом дело бы и закончилось, вряд ли тетка действительно пошла бы заявлять в полицию на самозванца, но ты нашла мои деньги, потом еще что-то находила по мелочи, и она поняла, какой клад ей попал в руки.

— И она сказала тебе про меня, — выдохнула Варя, осталось узнать роль жениха в этом странном деле.

— Сказала, — кивнул Левонтий и вышел из автомобиля, чтобы с помощью ручки снова его завести.

Автомобиль завелся не сразу, он артачился и капризничал. Водитель долго с остервенением крутил ручку, то ругаясь, то вежливо уговаривая железного строптивца. Ничем не сдерживаемый ветер яростно трепал полы шинели и ворошил волосы, закидывая их на уставшее лицо Левонтия. Варя ждала, не в силах помочь. Наконец из глубин капота раздался сдержанный рык, потом другой, уступив место монотонному жужжанию мотора. Можно было ехать дальше.

Левонтий запрыгнул в машину, растирая озябшие пальцы.

— У меня в саквояже муфта, возьми погрей руки, — предложила Варя.

— Да ерунда, надо ехать. Там, в рюкзаке, рукавицы есть, — указал он назад, — потом достану.

Колеса побежали по белому полю. Левонтий молчал, разглядывая дорогу. К разговору они не вернулись. Он расскажет, но не сейчас. Варя не настаивала.

Ветер усилился, ощутимо напирая справа. Кожаный полог трепетал, издавая бухающие звуки, словно по нему барабанили растопыренной ладонью. Снег на ледяном полотне истончился, пошел тонкими волнами, а потом и вовсе исчез, уступая место темной тверди застывшей воды. Машина поехала тихо, крадучись. Пассажирка и так не отвлекала водителя разговорами, а теперь и вовсе притихла, боясь пошевелиться. Горные вершины, выплывая из мрака белыми шапками, казались неподвижными, оттого нельзя было определить — далеко беглецы продвинулись или нет.

— Все, — нажал на тормоз Левонтий, фары погасли. — Бензина осталось ровно, чтобы дотянуть до берега. Оставим тому, кто это будет делать. Вообще, чудо, как она смогла завестись в такой мороз. Я ему говорил — не заведется, а он — твое дело ручку крутить, — Левонтий широко улыбнулся Варе, показывая в темноте белые зубы. — Волшебство, одним словом.

— Ты здорово крутил, у тебя получилось, — тоже улыбнулась Варя.

Напряжение от недосказанного разговора отступило. Здесь он, она и бескрайнее озеро, а то, что было, уже прошло, осталось где-то позади, за бесконечной чередой рельсов и шпал.

— Замерзла? Иди сюда, погрею, — притянул Левонтий ее к себе, пытаясь в темноте разглядеть смущенное девичье лицо.

И это было так непривычно. Всю их долгую дорогу он был рядом, надежной стеной, и все же на расстоянии вытянутой руки, за броней приличий и собственных принципов, лишь раз выдав желание, и тут же поспешно отступив. А теперь мужские руки, распахнув шубку, крепко обнимают тонкий стан, холодное ухо прижимается к теплой коже щеки, а оба сердца отбивают: «Тук, тук, тук».

— Скажешь нет, и ничего не будет, я подожду, — долетел его едва уловимый шепот.

Приличная барышня выкрутилась бы из объятий, поклявшись в любви, но напомнив о долге и чести семьи. Та, другая, дождалась бы колечка на пальце и звона церковных колоколов, но яблоко слишком близко откатилось от яблоньки. Сейчас Варя с отчаянной решимостью была готова наступить на те же грабли, она просто не сможет его оттолкнуть, да она и не хочет его отталкивать. Кто может с уверенностью сказать, что будет завтра, и наступит ли это завтра в сложившихся обстоятельствах. Они опять в дороге, среди снега и льда, загнанными зайцами петляют вокруг Вельтских гор, бегают по заколдованному кругу и никак не могут из него вырваться. Страх хватает за горло, и победить его может только иное, не познанное ранее чувство.

— Не бросай меня насовсем, возвращайся иногда, — обняла любимого Варя за шею, перебарывая робость. — Я буду тебя всегда терпеливо ждать. Я умею быть терпеливой.

— Я заметил, — пробормотал он, покрывая ее поцелуями.

— Где твой тулуп? — невпопад спросила она.

— На заднем сиденье. Да, там теплее будет, перелезай. Пока ветер не стихнет, здесь останемся, можно не дойти, замерзнуть дорогой. Они далеко, у нас есть время.

Есть время… стать единым целым, согреть друг друга на теплом тулупе под дорогой собольей шубой, время подчиняться его тихим просьбам, превращаясь в мягкую глину, и задыхаться, двигаясь в унисон. Хорошо, что темно и не видно, как горят щеки и сверкают глаза.

— Ты пахнешь потом, — выдохнула Варя, проводя по его исхудавшим плечам.

— Обещаю мыться, причесываться, чего там еще? — фыркнул Левонтий, кивком головы откидывая чуб со лба.

— Бриться, — потрепала Варя мягкую бороденку.

— И бриться, — смиренно согласился он, — мы, мужички, вообще народ покладистый, если вот так по холке гладят.