— Я не думаю, что твоя мама больна, — бормочу я, заставляя себя переключить внимание на девушку, на которой собираюсь жениться, вместо девушки, которая пустила мою жизнь под откос и заставила усомниться в ее смысле.

— Готовы к тому, что люди вдвое старше вас утрут вам носы? — спрашивает Хантер, когда они с Верой выходят на корт в одинаковых белых шортах и светло-зеленых поло.

Мы отшучиваемся, но потом ее родители заставляют нас два часа гоняться за пластиковым мячиком по корту, надирая нам задницы по полной программе. После того как женщины уходят в дом, чтобы принять душ перед ужином, Хантер приносит две бутылки пива, и мы садимся у бассейна.

— Мою дочь бесит Элис, — говорит он.

Я делаю глоток пива и пожимаю плечами.

— Она думает, что Вера больна, и... — произносить ее имя больно, но я все равно это делаю, — Элис — ее преемница, проходящая стажировку.

Он издает короткий смешок.

— Это было бы что-то с чем-то. Вера не смертельно больна. Блэр просто не понимает нашего брака. Вы, дети, еще молоды и видите только первую стадию любви. Считай, что это как горячий шоколад с маршмеллоу. Он выглядит потрясающе, когда он свежий и горячий. И он очень сладкий. И ты просто не можешь перестать облизывать и посасывать эти зефирки. Так вот, это первые годы брака. А потом маршмеллоу сжимаются. Они уже не заполняют рот так, как раньше, они уже не такие упругие, да и шоколад не такой горячий, как раньше. Но потом ты понимаешь, что все, что нужно — это тридцать секунд в микроволновке и горсть новых маршмеллоу, и внезапно тебе снова нравится твой горячий шоколад. Понимаешь, о чем я?

Не-а. Я понятия не имею, как он додумался до этой аналогии. Элис — это маршмеллоу? Вера когда-то была маршмеллоу? Она стала меньше и уже не такая упругая? Я чертовски запутался. И мне совершенно не нравятся картинки, которые сейчас лезут мне в голову.

Я щурюсь от солнца.

— Ваша управляющая домом носит униформу? Или эти наряды — ее собственный выбор? — Говорить об Элис непросто, но мы не можем больше оставаться на теме маршмеллоу.

Хантер усмехается, откидывая голову назад и закрывая глаза.

— Это было просто предложение. Вера сказала, что Элис, похоже, была от этого в восторге. Кроме того, на многих работах есть униформа. Я же не прошу ее расхаживать по моему особняку в костюме зайчика или носить футболки, из которых вываливаются ее грудь.

Этот разговор настолько съехал с катушек, что к горлу подкатывает тошнота.

— Что вы о ней знаете?

— Об Элис?

Я киваю.

— Она остроумна, а значит, скорее всего, умна. Но я пока мало что о ней знаю. Я пытался вытянуть из нее кое-что, но она поворачивает разговор в то русло, которое нужно ей. Думаю, она мной крутит. — Он ухмыляется. — Может, даже лучше, чем Вера. И я уважаю это. Мне нравятся женщины, которые знают, что обладают властью. Черт возьми, то, что Вера наняла мне горничную — это поистине королевский ход. И не смей говорить Блэр, что я это сказал, иначе я буду все отрицать. Мной манипулируют. Вере нравится ее беззаботная жизнь, и она не хочет заморачиваться такими вещами, как готовка, глажка или поглаживание моего эго. Не заблуждайся на этот счет: здесь я — жертва.

Он допивает пиво, пока мы смотрим на бассейн и слушаем пение птиц и шум газонокосилок вдалеке; сладкий аромат свежескошенной травы смешивается с легким ветерком.

— Мне нужно кое-что сделать перед душем. Принести тебе еще пива, прежде чем я уйду в дом?

— Мне хватит, спасибо, — говорю я.

После того как Хантер исчезает в доме, я ставлю полупустую бутылку пива на столик рядом со своим стулом и неспешно иду к гостевому домику между идеально подстриженными живыми изгородями. Когда из него выходит какой-то мужчина, я останавливаюсь и делаю шаг в сторону, скрываясь из виду. Элис провожает его до серого пикапа на улице. Она больше не в «униформе». На ней шорты, обтягивающая белая майка и шлепанцы. Высокого хвоста больше нет, волосы растрепаны и развеваются на ветру. У моей Элис были более короткие, светлые волосы.

Парень поворачивает бейсболку козырьком назад и останавливается у своего пикапа, чтобы поцеловать ее, по-хозяйски сминая ее задницу, пока она обвивает его руками. После того как он отъезжает от обочины, Элис поворачивается, замирает, увидев меня, и вежливо машет рукой, словно королева красоты, прежде чем скрыться за углом.

Как она может не помнить?

Мёрфи

Восемь лет назад…

Мой домашний кабинет состоял из стола с компьютером, обращенных к окну с видом на задний двор. Элис Йейтс, моя квартирантка-кошатница, сидела на террасе, потягивая кофе и поглаживая Арнольда Палмера. Казалось, она смотрела вдаль, в пустоту, медленно поднося кружку к губам, чтобы сделать глоток. На то, чтобы выпить свой кофе, у нее ушел почти час. Я разглядывал ее, словно картину в галерее, завороженный и снедаемый любопытством.

Возможно, это была ее форма медитации, но выглядела она грустной и потерянной. Даже когда легкий ветерок бросал ей на лицо светлые пряди каре, она их не смахивала. Периодически она щурилась, словно в замешательстве или пытаясь сосредоточиться на какой-то проблеме.

Я печатал минут десять, а потом сделал перерыв, чтобы проверить, сдвинулась ли она с места. Для той, кто не делала ровным счетом ничего, она отвлекала просто невероятно. Как арендодатель, я старался быть как можно более незаметным, но тут почувствовал необычное желание снова проверить, все ли с ней в порядке.

Никаких дел у меня не было, но я схватил ключи с таким видом, будто куда-то спешил. Она перевела на меня взгляд, когда я спускался по задней лестнице, и помахала рукой, словно королева красоты, с улыбкой, казавшейся в равной степени застенчивой и озорной.

— Доброе утро. Все ли оправдывает твои ожидания? Могу посоветовать какие-нибудь рестораны? Места, куда сходить или где заняться шопингом?

Она на мгновение скривила губы.

— Звучит немного рискованно.

— Да? — Я шагнул на террасу, теребя в руках ключи. Она заставляла меня нервничать одним только взглядом. Впервые девушка так выбила меня из колеи одной лишь улыбкой.

Ее голубые глаза блестели от любопытства. В каждом ее неуловимом движении сквозила уверенность.

— Я вознесла тебя на такой высокий пьедестал. Один неверный совет может все разрушить. Пицца с неправильным соотношением сыра и теста. Тако с магазинным гуакамоле. Сетевой магазин одежды.

Я почесал затылок.

— Могу я, эм... поинтересоваться, чем заслужил место на этом пьедестале?

Она влила в рот последние капли кофе и потерла губы друг о друга.

— Твоя коллекция виниловых пластинок безупречна. Твое инжирное дерево процветает. А баночка местного меда — это просто высший класс.

— Ну...

— Не надо. — Она выставила перед собой раскрытую ладонь, обрывая меня на полуслове. — Не говори ничего вроде того, что это всё выбирала твоя девушка. Или что эти виниловые пластинки — ненужный хлам, доставшийся тебе от деда. Мне очень нравится картинка в моей голове прямо сейчас. Она мне нужна. Так что просто... — она сморщила носик, — не порть мне её.

— Тебе нравится, — я указал на дверь, — моя коллекция старья?

Она медленно кивнула.

— Мой папа унаследовал коллекцию своих родителей вместе с деревянным консольным проигрывателем: с одной стороны была вертушка, а с другой — место для хранения пластинок. Мама его ненавидела, потому что он был огромным и уродливым. А музыка была не похожа ни на что из того, что я когда-либо слышала. Когда я впервые включила «Крошечное, крошечное жёлтое бикини в горошек» [Itsy Bitsy Teenie Weenie Yellow Polka Dot Bikini (с англ. — «Крошечное, крошечное жёлтое бикини в горошек») — это знаменитая американская эстрадная песня 1960 года] Брайана Хайланда, я подсела. Типа, кто сейчас вообще поет такие песни? — она усмехнулась. — Никто.