— Он, должно быть, был совсем маленьким. Сколько ему было, когда Крис умер?

Ее глаза сужаются до крошечных щелочек.

— Он еще не родился. Я была беременна, когда Крис умер, но тогда еще не знала об этом. Он умер. А через месяц я сняла чудесный домик на две недели в Миннеаполисе.

— Элис, — шепчу я, медленно качая головой, пытаясь осознать все это, — откуда ты знаешь, что это сын Криса?

Ее нога перестает раскачиваться, спина выпрямляется.

— П-потому что это так.

— Но как ты можешь знать?

Она мотает головой из стороны в сторону.

— Потому что у него темные волосы, как у Криса, и… и… — она проводит кончиками пальцев по своим щекам. — У него веснушки, как у Криса в детстве.

Я моргаю. Это всё, на что я способен, потому что остальное тело будто онемело.

— Элис?

Ее широко раскрытые глаза впиваются в мои.

— У меня каштановые волосы.

— Но…

— И у меня были веснушки, когда я был младше.

Ее глаза краснеют, она быстро промокает их уголки и прочищает горло.

— Это не имеет значения, — шепчет она. — Мне было плохо, Мёрфи.

— Не имеет значения? — у меня отвисает челюсть.

Элис качает головой, отводя взгляд.

— Элис, этот мальчик может быть моим, а ты говоришь, что это не имеет значения? Черт возьми, для меня это имеет огромное значение!

Она вздрагивает.

— Не надо, — шепчет она. — Ты не знаешь, через что я прошла.

— Что «не надо»? Не надо волноваться, что где-то растет мой ребенок, который даже не знает о моем существовании? Как ты можешь не знать? Разве они не делали УЗИ?

Она смотрит на меня, и я вижу боль в ее глазах, но это ничуть не унимает мой гнев.

— Делали, но не сразу, а позже, из-за чего было труднее точно определить дату зачатия. Но я просто знала.

— Ты знала, что это должен быть он? Вы трахались каждый, сука, день, как мы с тобой? — Я ненавижу то, насколько грубо и бестактно звучат мои слова, но у меня не было времени переварить это так, как ей.

— У нас все было не по-настоящему, — бормочет она.

— Элис, — я провожу рукой по волосам и хмыкаю, — либо ты поправилась, либо тебе пора снова ложиться на лечение. У нас все было по-настоящему, и ты прекрасно это знаешь. Хватит нести чушь. Тот мальчик, за которым ты следишь, ради которого хочешь переехать в Идайну? Он может быть моим ребенком. Это, мать вашу, вполне реально. Так что не надо вести себя так, будто это может волновать тебя, но не должно волновать меня.

Я собираюсь сказать больше. Господи, тут так много можно сказать, но я прикусываю язык и ухожу, пока не выпалил то, о чем потом пожалею.

Она права. Я не знаю, через что она прошла. Меня там не было. И я не виню никого конкретно за эту чертовски ужасную правду.

Элис

Я знала.

По крайней мере, я так думала, пока не увидела Кэмерона Бекетта с его веснушчатым лицом. Я годами ломала голову, чей он сын — Криса или Мёрфи. Я понимала, что отцом мог быть любой из них. Но мне хотелось, чтобы это был Крис, потому что альтернатива казалась предательством по отношению к стольким людям.

Я видела детские фотографии Криса, на которых он был с веснушками. И этого было достаточно. Я знала, что эти веснушки — его. Когда агентство предоставило мне место жительства и контактные данные Бекеттов, мне показалось, что это сама судьба — их семья жила в Миннеаполисе. Именно туда я переехала в поисках Мёрфи.

Не уверена, что верю в судьбу теперь.

Когда я возвращаюсь в главный дом, Вера на кухне готовит салат.

— Простите. Мне пришлось сбегать обратно в гостевой домик. Давайте я закончу.

Она улыбается и качает головой.

— Я сама сделаю ему салат. Я хочу сама его сделать.

Когда наши взгляды встречаются, я понимаю, что моя работа здесь подходит к концу, но все равно улыбаюсь.

Вера смахивает слезы, прежде чем снова сосредоточиться на ноже в своей руке и нарезанных огурцах на разделочной доске.

— Он чуть не умер, — говорит она, и ее голос звучит слабо и уязвимо. — И я поняла, что эта игра, в которую мы играем, такая глупая. Сначала это было забавно. Никому из нас не приходилось идти на компромиссы. Но разве это настоящий брак? — Она снова поднимает голову.

Все, что я могу ей предложить — это медленный кивок.

— Я бы очень хотела, чтобы ты осталась до самой свадьбы. Мне нужна помощь. А потом мы найдем тебе новую работу. Мы знаем много людей, которые с радостью наняли бы кого-то вроде тебя. — Она слегка смеется. — И я уверена, они не заставят тебя носить эти нелепые платья и фартук.

Я сдвигаю розмарин с края доски и смахиваю его рукой в миску с опарой для хлеба.

— На самом деле, мне нравятся эти платья. Может, я хочу, чтобы вы нашли мне кого-то, кто тоже хотел бы, чтобы я носила их, работая у них.

Вера улыбается и вытирает уголок глаза тыльной стороной ладони.

— Спасибо, Элис. Ты — лучшее, что случалось с нашей семьей.

Моя улыбка сползает с лица, как валун, летящий с горы.

— Тебе нужно научить меня всем твоим секретам. Я хочу научиться печь хлеб и делать печенье с шоколадной крошкой, чтобы оно было идеально золотисто-коричневым. Тягучим внутри и хрустящим снаружи. Надеюсь, в недалеком будущем я стану бабушкой.

Мои руки дрожат, когда я накрываю миску с опарой полотенцем.

— Уверена, вы будете замечательной бабушкой, — говорю я, не сбиваясь ни на секунду, как заправская актриса.

— Кто собирается стать замечательной бабушкой? — спрашивает Блэр, входя на кухню, уткнувшись в телефон.

— Я, глупышка. Когда вы с Мёрфи подарите мне внуков.

Блэр поднимает голову, и они обмениваются молчаливым взглядом. Должно быть, она сказала Вере, что думает, будто беременна.

— Мёрфи снял нам номер в отеле на сегодняшнюю ночь. Говорит, нам нужно побыть одним, — Блэр прикусывает нижнюю губу, чтобы сдержать улыбку.

— Звучит чудесно, — отзывается Вера.

Еще бы. Звучит просто чудесно.

— Пойду прополю грядки, — говорю я, кивнув через плечо.

Вера морщит нос.

— На улице же жара. Может, стоит сделать это утром или ближе к вечеру?

Да. Она права. Это лучшее время для работы в саду. Но сейчас — лучшее время, чтобы взмокнуть от пота и выплеснуть свое разочарование на ни в чем не повинные сорняки.

Переодевшись в шорты и майку — потому что, я не могу оставаться в образе, когда меня переполняет такая злость, — я рву, выдергиваю и выщипываю сорняки. Мои пальцы скрючиваются, словно когти, разгребая землю между растениями. Теплая почва забивается под ногти, а я вдыхаю сладковатый запах земли. Со лба катится пот.

— Попроси меня выбрать тебя.

Я замираю, руки сжимают сорняки и грязь, но я не оборачиваюсь.

— Зачем?

— Просто хочу услышать, как ты это скажешь.

— Что ж, мы не всегда получаем то, чего хотим. Разве нет?

— Нет. Не всегда.

— Выбери ее, — бурчу я, швыряя сорняки в ведро.

— Потому что она с «породой»?

— Нет. Потому что ты ее уже выбрал. Пусть твое слово чего-то стоит. И если она попытается порвать с тобой, борись за нее. Ей не нужно, чтобы ты был идеальным; ей нужно, чтобы ты был на ее стороне. Так что выбери ее.

— А если я выберу тебя?

— Тогда ты идиот.

— Почему?

Я оборачиваюсь, вытирая пот со лба рукой.

— Потому что она не будет слетать с катушек при каждой чрезвычайной ситуации. Тебе не придется собирать ее по кусочкам. И ты сможешь жить в Нью-Йорке, Сан-Франциско или где, черт возьми, захочешь, потому что с ней возможности безграничны. — Я тычу грязным пальцем себе в грудь. — А я следующие десять лет буду там, где этот мальчик, смотреть, как он превращается в мужчину, потому что это все, чего я хочу. Это все. Мне не нужно путешествовать. Мне не нужна блестящая карьера. Муж. Мне ничего не нужно, кроме дождливых дней на футбольном поле и дневных сеансов в театре на выходных. Мое будущее — это наблюдение. Я не буду вмешиваться. Не буду отбирать то, что мне больше не принадлежит.