Я с трудом сглатываю, чувствуя, как в моей, блядь, душе идет война, а границы моего сердца натянуты до предела. Улыбнувшись, я медленно киваю и переплетаю свои пальцы с ее, потому что иногда мы принимаем решения, а иногда решения принимают нас.

Она переводит взгляд на официанта, подающего еду за соседним столиком, и ее улыбка увядает.

— Те две минуты, что показались мне вечностью, прогнали меня через ад и обратно. И как раз, когда я позволила себе почувствовать искорку радости, рассвет новых возможностей, он оказался отрицательным.

Мне требуется мгновение и несколько долгих морганий, прежде чем смысл ее слов доходит до меня.

Она вытирает слезы, как только они скатываются по щекам.

— Это так глупо. Как я могу чувствовать такое разбитое сердце из-за того, чего сама не хотела? — она шмыгает носом. — Но потом я захотела. И теперь мне больно.

Я придвигаю свой стул ближе к ее и заключаю в объятия.

— Мне жаль, — говорю я. И мне действительно жаль. Мне жаль по миллиону разных причин, даже если я не сожалею о каждой из них. Делает ли это меня плохим человеком? Неисправимым грешником?

Могу ли я сожалеть о том, что причиняю ей боль, не жалея при этом о своей любви к Элис? О нашем времени вместе? Всегда ли сердце выбирает праведный путь? Или именно оно делает людей неизбежно несовершенными?

— Ты делаешь всё лучше, — шепчет она, обнимая меня так, будто я — единственное, что удерживает ее от распада на части. — Я никогда в жизни ни в чем и ни в ком не была так уверена, как в тебе.

Блэр — мой своеобразный тест на беременность — была всем, чего я, как мне казалось, хотел, пока жизнь не подбросила другой вариант. И теперь я не могу привести это к какому-то общему знаменателю. Любое решение кажется неправильным и жестоким. Если я разобью сердце Блэр, не знаю, смогу ли я с этим жить, и теперь я не уверен, смогу ли когда-нибудь почувствовать, что заслуживаю счастья, в котором есть место для Элис.

Элис

— Можем поговорить? — спрашиваю я у Мёрфи, заглядывая за угол в его спальню.

Блэр и Вера сегодня утром в больнице, потому что мистера Моррисона выписывают. Мёрфи в последнее время избегает меня, и я вынуждена предположить, что это потому, что он остаётся с Блэр.

Он разворачивается в кресле, несколько секунд пристально изучая меня, а затем кивает. Я скучаю по его улыбке. Прошло уже немало времени с тех пор, как он смотрел на меня с тем самым выражением, от которого я чувствовала себя обожаемой.

— Ты собираешься рассказать Блэр о нас?

Он сужает глаза.

— Почему спрашиваешь?

— Потому что мне нужно знать, останусь ли я на этой работе.

Мёрфи откидывается на спинку кресла и запускает пальцы в волосы.

— Мне нужно это сделать.

Это не помогает.

— Ты хочешь знать, собираюсь ли я на ней жениться?

Я качаю головой.

— Я просто хочу знать, собираешься ли ты ей сказать. Если да — хорошо, я понимаю. Но твоё решение влияет на мою жизнь. Если тебе нужно ей открыться, я никогда не попрошу тебя этого не делать. Просто мне самой нужно принять решение, и мне нужно знать, есть ли у меня гарантия занятости или нет.

— По слухам, ты можешь работать на соседа, — говорит он.

Я морщу нос.

— Я думала об этом. Но это было бы похоже на предательство. И, честно говоря, если ты расскажешь Блэр, я не думаю, что захочу быть так близко к Моррисонам — из уважения.

Он опускает взгляд в пол.

— Заслуживаю ли я тебя?

Моё сердце опускается куда-то в желудок — так же глубоко, как в тот день, когда я обнаружила Хантера без сознания на кухонном полу. Что это за вопрос? И как мне на него ответить?

— Мёрфи…

— Всякий раз, когда у меня в голове возникает мысль о тебе, что-то случается, и всё летит к чертям. И я не виню тебя. — Он выдавливает болезненный смешок, снова фокусируясь на мне. — Не думаю, что кто-то виноват. Но годы назад я излил тебе душу, решив оставить тебя навсегда, а потом тебя забрали. Годы спустя я убедил себя, что пора тебя отпустить, потому что ты не вернёшься. А потом ты вернулась. И, несмотря на все мои сомнения, я снова прыгнул, не думая ни о чём и ни о ком другом. Как будто мой парашют раскрылся, но я в нём запутался, и теперь просто лечу в свободном падении, и когда я приземлюсь, будет так чертовски больно.

Я не понимаю, поэтому прищуриваюсь, пытаясь читать между строк, но всё кажется слишком размытым.

Мёрфи дарит мне грустную улыбку.

— Я пытался рассказать Блэр. Собрал всё мужество, что смог, и встретился с ней на обеде несколько дней назад. Я знал, что будет больно, но ты того стоишь. Ты заслуживаешь того, чтобы тебя любили так, как моё сердце жаждало любить тебя с самой нашей встречи. Я боролся с мыслью, что хочу и тебя, и её. Но потом понял, что это неправда. Я люблю двух женщин, но хочу быть только с одной.

Он смеётся, но это не добрый смех.

— Конец. И жили они долго и счастливо. Да?

В его зловещем тоне и жутком сарказме нет ничего, что предвещало бы «долго и счастливо».

— Блэр думала, что беременна. Она узнала, что это не так. Она убита горем. А я для неё — спасательный круг.

Я сглатываю желчь, подступающую к горлу, но это не избавляет от тошноты.

Он не смотрит на меня, и я не знаю, что сказать. Проходят минуты. Сколько? Не знаю, но тяжесть в воздухе становится всё гуще и удушливее, по мере того как затягивается тишина.

— Могу я спросить, зачем тебе нужно столько зарабатывать? — он меняет тему, и мне требуется секунда, чтобы осознать его вопрос. — У тебя есть бесплатное жилье.

— Я хочу купить дом.

— Чтобы было пространство между работой и личной жизнью?

— Ну, это неплохая идея.

Он прищуривается.

— Это не совсем ответ. Скорее, что-то пришедшее на ум во вторую очередь.

— Что ты почувствовал, когда узнал о возможной беременности Блэр?

Его лицо расслабляется, и он медленно качает головой.

— Онемение. Лишился дара речи. И…

— И?

— Раздавлен, — шепчет он. — А потом — стыд.

— Мне так жаль.

Его взгляд на мгновение встречается с моим, прежде чем он поднимается с кресла. С каждым его шагом мое сердце стучит о ребра всё сильнее.

— Почему тебе должно быть жаль?

— Потому что, кажется, я выбрала не ту работу, — говорю я.

— Ты спасла человеку жизнь.

— Я разрушаю твою.

Страдание клеймит его лицо.

— Не говори так.

— Я не права? — я смеюсь. — У нас был секс. Это было хорошо. Восемь лет назад у нас тоже всё было чертовски хорошо. Но я уверена, что Блэр вполне справляется с тем, чтобы у тебя стоял. Она творческая натура. У нее хорошая «порода». Она…

— Ты серьезно? — он кладет руку на бедро и смотрит в потолок. — «Порода»? Я должен быть с Блэр, потому что у нее хорошая «порода»?

— Нет. Но это не так уж и плохо.

Мёрфи пронзает меня взглядом.

— Скажи это мне в лицо, не ухмыляясь. Посмотри мне в глаза и скажи, что «порода» — это серьезный довод, чтобы провести с кем-то остаток жизни.

Я поджимаю губы.

— Нет. Не делай этого. Не прячь ухмылку. Не притворяйся, что не видишь нелепость такого заявления.

— Мы закончили разговор, — я разворачиваюсь и стучу каблуками по полу в сторону прачечной.

— Разговор будет окончен, когда я скажу, что он окончен, — он преследует меня.

Я морщу нос и шепотом передразниваю: «Разговор будет окончен, когда я скажу, что он окончен».

— Я слышу тебя. — Он хватает меня за руку и разворачивает как раз в тот момент, когда я вхожу в прачечную.

Это не смешно. Это разбивает сердце, но я никак не могу стереть ухмылку с лица.

— Перестань смеяться. Это не смешно, — он сужает глаза. — И ты знаешь, что слово «хорошо» — не то, что описывает нас, когда мы занимаемся сексом.