— К слову, я тебя ждал, — говорит он.

— Я тоже, — шепчу я, поднимая взгляд.

Две вертикальные складки залегают у него между бровей:

— Что ты имеешь в виду?

Я качаю головой и обхожу его, чтобы идти дальше.

— Постой. Нет. Ты не можешь сказать такое, а потом уйти. Ты меня не ждала. Ты меня бросила. И я тебя не виню. То, что с тобой случилось, — это ужасно. Мне просто нужно, чтобы между нами была ясность, а ясно одно: я тебя ждал.

— Не думаю, что между нами когда-нибудь будет какая-то ясность. Она будет вечно такой же мутной, как эта вода, — я киваю на покрытую мхом зеленую воду с кромкой из тины. — Но, если тебе так важно знать: я вернулась в Миннеаполис ради тебя, но тебя уже не было. Домик под аренду был продан. Соседи ничего не знали о том, где ты, а та единственная галерея, где когда-то выставлялись твои работы, понятия не имела, куда ты переехал. И я стала ждать. Сняла квартиру. Нашла работу. Обосновалась. А потом ждала. Ждала и ждала. Пока…

— Ты сейчас несерьёзно.

Я бросаю на него быстрый взгляд и усмехаюсь:

— Что ж, хотела бы я, чтобы это было так. Обычно я не бываю такой сентиментальной и жалкой.

Он хватает меня за руку, заставляя остановиться и посмотреть на него. Мимо нас слева проходит пара, выгуливающая собаку.

— Ты ждала до чего? До какого момента?

Я всё ещё жду.

— Пока дочка моего босса не вернулась домой на лето со своим женихом.

Мёрфи щурится и качает головой:

— Это ложь. Ты была с Калленом.

— Я не выхожу за него замуж.

— Ты злишься, потому что я женюсь на Блэр?

Я закатываю глаза:

— Конечно, нет.

— Тогда что?

— Ничего. Ты пошел за мной следом.

— Потому что я забеспокоился после того, что сказала твоя мама.

Я вскидываю подбородок:

— Я не твоя забота.

— Это просто общественный долг.

Я не хочу улыбаться, но черт бы его побрал за эти слова:

— Заткнись, — я снова начинаю идти.

— Мне страшно, — говорит он, оставаясь на несколько шагов позади.

— Боишься бабайки?

— Нет.

— Боишься, что Блэр бросит тебя у алтаря?

— Нет. Мне страшно, что я окончательно и бесповоротно просру свою жизнь, так и не дойдя до алтаря.

— Звучит как твоя личная проблема.

— Это наша общая проблема.

Я смеюсь:

— Нет никакого «нас».

— И тем не менее, мы здесь.

— Потому что ты идешь за мной.

— Тогда перестань убегать.

— Чтобы ты мог меня поймать?

— Может быть.

Сердце подпрыгивает к самому горлу. Зачем он это говорит? Он ведь не имеет этого в виду. Я перехожу на бег.

— Хочешь, чтобы я тебя догнал?

Я не отвечаю. Я не могу ответить.

И он не бросается за мной в погоню.

Элис

— Куда ты ходила? — спрашивает мама, когда я возвращаюсь.

— На прогулку вокруг озера. Я не знала, как долго ты будешь наслаждаться массажным креслом Веры.

Она накручивает рыжую прядь волос на палец и ухмыляется:

— Отличное кресло.

Я сбрасываю кеды и наливаю себе стакан воды.

— Так что же привело тебя в Миннеаполис?

— Разумеется, ты.

— Ты приехала повидаться со мной просто так, без особой причины? — я залпом выпиваю половину стакана.

— Именно. Это называется «быть мамой». Я не перестала любить тебя и хотеть быть рядом только потому, что ты решила стать взрослой.

— О чем ты? — я ставлю стакан на столешницу и сажусь на другой край дивана. — Я ещё не решила стать взрослой. Говорят, это переоцененный статус.

Она смеется:

— Ужасно переоцененный. На самом деле у меня остались дни отпуска, вот я и взяла пять дней, чтобы навестить самого любимого человека на свете.

— Но Генри Кавилл был занят, поэтому ты решила навестить меня?

— Точно. — Она вытягивает декоративную подушку из-за спины и швыряет её в меня.

Я ловлю её и хихикаю:

— Польщена. И я рада, что ты приехала. Если бы я знала заранее, то взяла бы отгулы. Думаю, мне разрешат поработать неполные дни, чтобы мы могли проводить время вместе.

— Неужели они так долго смогут обходиться без своей горничной? — она смотрит на меня с подозрением.

— Возможно, это лучшая работа в моей жизни. Как в театре, только без оваций. У меня есть костюм с фартуком, и я ношу волосы в гладком хвосте в стиле 1950-х.

— Что ж, теперь я хочу посмотреть на твое выступление.

Я усмехаюсь:

— Готова поспорить, тебя пригласят на завтрак или ужин, где ты сможешь увидеть меня в деле.

Она вздыхает:

— Моя дочь — горничная. Горжусь неимоверно. — В её тоне чувствуется изрядная доля сарказма.

— Зато я не плачу за жилье. И зарабатываю гораздо больше тебя, так что можешь насмехаться, сколько влезет, но это чертовски хорошая работа.

Её глаза округляются.

— Но я бы была благодарна, если бы ты не выбалтывала им каждую маленькую деталь моей жизни.

— Милая, автокатастрофа — это не такая уж «маленькая деталь». И это ты сама сказала им, что лежала в психиатрической клинике. Зачем ты это сделала?

— Потому что мне нравится играть с ними. Вызывать реакцию. И я знала, что они скорее поверят, что это шутка, чем в правду.

— Ты ещё та штучка, юная леди. И я нервничала из-за предстоящей встречи с мужчиной, который позвонил нам, чтобы мы приехали за тобой в ту ночь, когда у тебя случился нервный срыв. Мёрфи, кажется? Ты уже говорила с ним?

Я кивнула.

— Да, по крайней мере, между нами всё прояснилось. Но теперь это просто странно.

— Что именно?

— То, что он женится на Блэр.

— И что?

— Она не знает о нас.

— Я уверена, он и не хочет, чтобы она знала. Так в чем проблема?

Я делаю быстрый вдох, готовая выпалить слова, что уже рвутся с языка, но заставляю их замереть в тишине — она ведь не знает. В тот день, когда мы говорили об этом по телефону, я ушла от ответа, потому что она задала вопрос с таким недоверием.

— Элис?

Я поднимаю взгляд.

Её брови хмурятся.

— Ты не… — она медленно качает головой.

— Я собиралась вернуться к нему. Ради него. Но потом я расклеилась прямо у него на глазах, и у судьбы были свои планы на меня. И на него.

— Ты, — она указывает в сторону главного дома, — любишь жениха этой молодой женщины?

Когда она произносит это вслух, звучит ужасно. Возможно, так оно и есть, но я не пытаюсь его любить.

— Не смотри на меня так. Я ни у кого не увожу жениха. Но да, остались неразрешенные чувства. И я просто пытаюсь их разрешить, — лгу я.

— И как именно ты это делаешь?

Отличный вопрос.

— Во-первых, я стала хорошим другом для них обоих. Когда он хочет выговориться о таких вещах, как выбор начинки для торта, я слушаю, не вмешиваясь. А когда у неё ПМС, я напоминаю ему, что она испытывает сильный стресс и ему стоит быть помягче. Я, по сути, тот клей, который удерживает всю эту семью вместе. — Необязательно ставить меня на пьедестал — я прекрасно способна забраться на вершину сама.

— Вот как? — мама прищуривается.

— Да. А ещё я готовлю большую часть еды, что дает мне массу возможностей отравить её, но я этого не делаю.

Она фыркает:

— Ну, это облегчение. Значит, она тебе нравится?

— В смысле, она меня не раздражает. Конечно, когда она виснет у него на шее и предлагает вместе принять душ, мне хочется её убить, но это иррациональное и очень мимолетное чувство, — заканчиваю я с широкой ухмылкой.

Мама хмурится:

— Ты нашла здесь терапевта?

— Терапевта? Нет. Когда у меня случается слабость, я гуглю эту хрень. Просто вбиваю: «Стоит ли мне убить невесту моего бывшего любовника?», и каждый раз ответ — нет. Это намного дешевле, чем настоящий психолог. Да и к ним обычно сложно записаться, а к тому времени Блэр уже будет мертва.