— Почему ты не можешь просто согласиться со мной, не пытаясь его оправдать?

— Я согласен с тобой.

— Но я хочу, чтобы ты не просто согласился, а что-то предпринял.

— И что я должен сделать?

— Скажи ему что-нибудь. Может, пристыди его немного. Как мужчина мужчине, скажи, насколько это жутко — когда женщина, которая годится тебе в дочери, читает тебе книги.

— Детка, я не буду вести с ним такой разговор.

— Тьфу! Ты бесполезен. — Она встаёт.

— Блэр.

Она ворчит, топая в сторону дома.

Я качаю головой, снимаю солнечные очки и ныряю в бассейн, чтобы сбежать от её иррационального гнева. Она на взводе, и я мало что могу с этим поделать. Пожалуй, лучшее, что можно придумать, — это не попадаться ей на глаза, пока она не остынет.

Воздух из моих лёгких превращается в крошечные пузырьки, поднимающиеся перед лицом, пока я опускаюсь на дно бассейна, где царит покой. Я думаю об Элис и о том, как долго ей приходилось задерживать дыхание, когда она занималась синхронным плаванием. Как долго смогу продержаться я? До тех пор, пока мы не окажемся в Нью-Йорке и мне больше не придётся видеть Элис каждый день? Пока я не женюсь?

Я расслабляю тело и считаю секунды.

Через минуту и двадцать шесть секунд чувствую щипок в плечо — чья-то рука хватает меня и тянет на поверхность.

Длинные пряди тёмных волос.

Голубое платье.

Белый фартук.

Ноги, работающие стилем «лягушка».

Я отстраняюсь, Элис резко дёргается, когда мы выныриваем на мелководье.

— Я в порядке, — говорю я, стряхивая воду с волос.

Голубые глаза Элис пронзают меня насквозь, алые губы приоткрыты, атласная повязка прилипла к мокрым волосам, собранным в хвост, она тяжело дышит.

— Я в порядке, — повторяю я.

Капли воды дрожат на её длинных ресницах, она смотрит сквозь меня пустым взглядом, словно не слышит и даже не видит. Затем её ноздри раздуваются, и, не говоря ни слова, она разворачивается, опустив безвольные руки, выбирается по угловым ступеням из бассейна и хватает полотенце из корзины.

— Элис. — Я следую за ней, подхватывая своё полотенце со стула.

Она быстро хватает обувь и спешит к гостевому домику.

— Элис! — я не бегу, но делаю широкие шаги, чтобы догнать её. — Прости. Я не хотел тебя напугать.

Она качает головой и дрожащим голосом бормочет:

— Всё… э-э, всё в порядке.

— Ничего не в порядке. Ты насквозь промокла, и это моя вина. — Я иду за ней к раздвижной двери гостевого домика.

Стоя ко мне спиной, она расстёгивает платье, и оно падает к её ногам. Смотреть на неё сейчас неправильно, но это чувство такое знакомое — не как восемь лет назад, скорее, как будто прошло восемь секунд. Она открывает дверь и делает шаг внутрь, оставшись лишь в белом бюстгальтере и трусиках.

У меня сжимается грудь. Она больше не для моих глаз, не для моих рук, не для моего грёбаного сердца, но это лишь мозг пытается включить инстинкт самосохранения. Та искра, то невидимое нечто, что всегда было между нами, никуда не делось. То, что она делает вид, будто ничего нет, не делает это менее правдивым; это лишь заставляет боль колоть немного глубже, потому что то, что было таким правильным, теперь стало таким неправильным.

— Ты помнишь меня? — спрашиваю я.

Она останавливается.

Я боюсь любого ответа.

Хотя неважно. Пока она делает ещё шаг в дом и закрывает дверь, я понимаю: больше всего я боюсь неизвестности.

Я запускаю пальцы в волосы.

— Блядь.

— Сколько детей ты хочешь? Странно, что мы это ещё не обсуждали, — спрашивает Блэр, пока мы одеваемся на ужин с её родителями.

Я застёгиваю рубашку.

— Мы обсуждали детей.

— Да, но не сколько их должно быть и когда мы хотим завести семью. Я думаю о двоих, желательно с небольшой разницей в возрасте, чтобы мы могли просто с головой окунуться в этот родительский этап нашей жизни. И мы не молодеем, так что я предлагаю попробовать в течение следующего года. Что думаешь? — Она наносит блеск для губ, глядя в зеркало в полный рост.

— Мне тридцать два, тебе двадцать семь. Я бы не назвал это старостью. Думаю, нам стоит жить сегодняшним днём.

Она проводит пальцем по краю нижней губы.

— Что с твоим настроением?

— С настроением? — я убираю бумажник в карман.

— Ты ведь сам рвался сбежать и пожениться без всяких пышных свадеб, лишь бы поскорее начать наше будущее. Но теперь, когда я хочу обсудить это самое будущее, ты какой-то нерешительный, словно жмёшь на тормоза. Если не хочешь заводить детей прямо сейчас — не нужно. Я просто говорю, что не хочу упустить наш шанс. Оглянуться не успею, как начнётся перименопауза [это естественный переходный период в жизни женщины, во время которого организм готовится к менопаузе (прекращению менструаций). В это время функция яичников начинает угасать, а уровень половых гормонов (эстрогена и прогестерона) начинает колебаться и постепенно снижаться]. Ты знал, что Элиз Рейберн, которая жила по соседству с нами в Сан-Франциско, уже столкнулась с этим, а ей всего тридцать пять?

Я медленно киваю.

— Мёрфи, что с тобой такое? — она поворачивается ко мне, закрывая тюбик блеска. — Ты боишься, что я разорву помолвку или брошу тебя у алтаря?

— А должен? — я прищуриваюсь, глядя на неё.

Блэр делает пренебрежительный жест рукой.

— Перестань. Ты позволяешь моему отцу слишком сильно влиять на тебя. Ещё немного, и начнёшь просить меня почитать тебе перед сном, — она усмехается, вдевая ноги в туфли на каблуках.

— Ладно. Хочу пятерых. Сначала троих мальчиков, потом двух девочек, — говорю я.

Блэр кашляет, прижимая ладонь к груди.

— Ч-что? — её глаза расширяются, она издаёт нервный смешок.

Я качаю головой.

— Шучу, просто проверял тебя.

Она поправляет мне галстук.

— Что это ещё за проверка такая?

— Окей, не проверка, просто неудачная шутка. Извини.

Она подставляет щеку, и я целую её.

Хорошая щека.

Она хорошая женщина.

Наша жизнь будет… хорошей.

Элис

— Привет, — говорю я, набирая маму, глядя в окно на закат над озером. Люди всё ещё бродят по траве со своими собаками, делая последнюю попытку намотать положенные десять тысяч шагов за день.

— Привет. Как дела у моей девочки? — спрашивает мама.

Я включаю громкую связь и вздыхаю:

— Бывало и лучше.

— О? Что случилось?

Впервые с тех пор, как я снова увидела Мёрфи, на глазах выступают слёзы.

— Ничего, — шепчу я.

— По голосу не скажешь, что «ничего». Не держи всё в себе. Ты ведь уже должна это знать.

Я снова вздыхаю. Сейчас всё, что связано с Мёрфи, — один сплошной тяжёлый вздох.

— Тот парень, с которым я была восемь лет назад в отпуске, перед тем как я попала в клинику…

— Тот, который нам звонил? — спрашивает мама.

— Да.

— И что с ним?

— Он будущий зять пары, на которую я работаю. Они с невестой живут у её родителей этим летом. — Я подавляю нахлынувшие эмоции.

— О. Тесен мир. Он тебя помнит?

— Да. — Я грызу ноготь на большом пальце, наблюдая, как Моррисоны уезжают на ужин.

— Ты поблагодарила его за то, что он нам позвонил?

— Не совсем. Помнишь, я говорила, что не знаю, буду ли когда-нибудь готова поделиться тем, что обсуждала на терапии?

— Помню. И я ведь на тебя не давила, правда?

— Нет. Я просто завела об этом речь, потому что хочу кое-что рассказать.

— Элис, милая, ты можешь рассказать мне что угодно.

Я отворачиваюсь от окна и сажусь в кресло, поджав под себя ноги.

— У нас с ним был роман.

— С кем? С тем парнем, который нам звонил?