— Кто-нибудь из вас знает кого-то в Нью-Йорке? — спрашивает Вера, пока мы вчетвером выпиваем после ужина на патио с видом на бассейн, сидя вокруг прямоугольного стола с местом для костра. — Или вам придется заводить новых друзей?

— Кэм и Сейдж в Бруклине. Они будут на нашей свадьбе, а сами женятся через две недели после нас, так что мы как раз успеем вернуться из медового месяца к их торжеству. Оно пройдет в Буффало, потому что там живет большая часть семьи Сейдж, — говорит Блэр, закинув ноги мне на бедро.

— А я знаком с Кэмом и Сейдж? — спрашивает Хантер.

— Нет, — Блэр качает головой. — Но мама познакомилась с Сейдж, когда прошлым летом мы ездили в Лондон чисто женской компанией.

— Пойду в уборную. Прошу прощения, — говорю я, снимая ее ноги со своих колен и перекладывая на двухместный диванчик. — Кому-нибудь принести что-нибудь, пока я буду в доме?

— Мы в порядке, но спасибо, — отвечает Хантер за всех, так как женщины, похоже, меня не услышали.

Отлив и направившись на задний двор, я слышу какой-то звук из открытого окна на кухне. Элис стоит во дворе между главным и гостевым домом, в одиночестве играя в корнхол с банкой какого-то напитка в руке. Игровые доски тускло освещены светодиодными фонариками вдоль живой изгороди.

Я выхожу через парадную дверь, чтобы Блэр и ее родители не заметили, как я иду к боковой части дома.

— Кто выигрывает? — спрашиваю я.

Элис вздрагивает и поворачивается ко мне.

— Прости. Не хотел тебя напугать.

Она робко улыбается в ответ, заправляя прядь волос за ухо. Они волнистые, словно она просто дала им высохнуть на воздухе. Один из карманов ее шорт потрепан и порван, а сама она босиком. Она еще никогда не выглядела такой красивой. И то, почему эта мысль только что всплыла в моей голове, не только тревожит, но и раздражает. Я люблю Блэр. Она красива. А Элис — всего лишь так и не закрытая дверь, и эти чувства — не более чем отвлекающий сквозняк, который разметает мой здравый смысл, как раскиданную стопку бумаг.

— Пока что я веду, но мы идем вровень. — Уголок ее губ дергается.

Я ухмыляюсь, засовывая руки в задние карманы.

— И кто-нибудь из вас хорошо играет?

Она делает глоток своей апельсиновой газировки «Олипоп», а затем кивает.

— Нормально.

— В лузе полно мешочков. Похоже, кто-то из вас играет куда лучше, чем «нормально».

— Просто удачный вечер.

Я киваю.

— Я хотел еще раз извиниться за тот случай в бассейне. Или, возможно, мне стоит тебя поблагодарить. Если бы я тонул, ты бы спасла мне жизнь.

— Все нормально. Проехали. Не берите в голову. — Она собирает красные мешочки, зажимая пару из них подмышкой, так как свободна у нее только одна рука.

— Думаю, я смогу сыграть с тобой быструю партию до того, как кто-нибудь отправит на мои поиски спасательный отряд. — Я подбираю с земли синие мешочки.

Она несколько секунд разглядывает меня, прежде чем кивнуть, но от меня не ускользает ее легкая усмешка. И мне интересно: это узнавание, знакомое чувство, или она просто рада, что теперь ей есть кого обыграть?

— Можете бросать первым, — говорит она.

Я готовлюсь бросить мешочек.

— Много лет назад я сдавал дом для отпуска. Одна гостья вызвала меня на партию в корнхол и надрала мне задницу за считанные минуты. С тех пор я не играл.

Я кидаю мешочек и попадаю в доску, но даже близко не рядом с отверстием.

— Уязвленное эго? Поэтому вы больше не играли? — спрашивает она, отправляя красный мешочек прямо в лузу.

— Возможно. — Я делаю свой бросок и мажу мимо доски.

Элис готовится кинуть следующий мешочек.

— Но в основном потому, что я пытался забыть тот период своей жизни, — произношу я за пару секунд до того, как она делает бросок и промахивается мимо доски на добрый метр.

И теперь я уверен в этом на сто процентов — она меня помнит.

Она отпивает из банки, пытаясь сделать вид, что ей всё равно, но ее вторая рука сжимается в кулак так, что хрустят костяшки.

Здесь не хватит алкоголя, чтобы притупить боль в моей груди. Я думал, мне было больно, когда она меня не узнала. Но это… это просто блядская пытка.

Она откашливается после того, как я швыряю свой следующий мешочек.

— Так вы продали тот дом для отпуска?

— Да. Мой отец с таким трудом восстанавливался после инфаркта, а в итоге аневризма забрала его жизнь в одно мгновение. Он помогал мне переделать то здание на две отдельные жилые зоны, и мы часто вместе столярничали в гараже. — Я пожимаю плечами после того, как она бросает свой следующий мешочек и снова попадает на доску, но не в лузу. — С тем местом было связано слишком много воспоминаний об отце и… кое-о-ком еще. Мне нужно было начать всё с чистого листа.

Элис не произносит ни слова и даже не смотрит на меня, пока мы кидаем последние два мешочка.

— Вы всё еще работаете с деревом? — спрашивает она, пока мы их собираем.

— Нет.

Она убирает с лица каштановые пряди, растрепанные ветром.

— Но вы же женитесь на художнице. Разве она не вдохновляет вас заняться этим снова?

Я качаю головой, целясь в лузу, только чтобы швырнуть мешочек далеко за пределы доски.

— Она даже не знает, что я когда-то этим занимался.

— Что? — Она щурится, приоткрыв рот. — Почему?

— Я же сказал. Начало с чистого листа. — Хотя сомневаюсь, что в моей новой жизни осталось хоть что-то от «чистого листа», раз уж здесь появилась Элис.

— Разве начало с чистого листа означает, что вашего прошлого не существует? — спрашивает она.

— Не знаю. А ты как думаешь?

Элис переводит взгляд с меня на доску.

— Это я вас спрашиваю. То, что думаю я, не имеет значения.

— А что, если имеет?

Она нервно смеется, прежде чем отпить свой напиток. Сглотнув, она вытирает губы тыльной стороной ладони.

— Не должно. Я здесь просто горничная. Практически незнакомка.

Я делаю шаг ближе, и она, кажется, задерживает дыхание, когда я тянусь к ее лицу, чтобы убрать прядь волос, но затем останавливаюсь и опускаю руку. Больно смотреть на нее как на чужую. Мой разум, может, и умеет играть в такие игры, но сердце на подобные трюки не способно.

— Ты самая знакомая незнакомка из всех, кого я когда-либо встречал. И в конце концов я выясню, почему ты кажешься мне такой родной.

Это напоминает те времена, когда мама ловила нас с сестрой на лжи: она давала нам все шансы признаться самим, прежде чем вывести на чистую воду.

Элис поджимает губы, и в тусклом свете мне сложно разобрать наверняка, но кажется, на ее глазах блестят слезы.

— Что ж, мне пора вернуться к…

— Вашей невесте, — шепчет она.

— Да, — бормочу я, опуская голову и глядя на ее босые ноги, пальцы зарываются в траву. На мгновение я закрываю глаза и возвращаюсь на восемь лет назад.

— Мёрфи, ты ходишь босиком по траве? Тебе стоит попробовать. Здесь самое мягкое место, прямо у забора.

— Элис, это место, где Палмер ссыт чаще всего.

— Фу! Почему ты не сказал мне раньше?

Едва заметная ухмылка касается моих губ, когда я вспоминаю, как она побежала к садовому крану мыть ноги. Палмер писал в песок, но она об этом не знала.

Когда я поднимаю взгляд, Элис изучает меня своими грустными голубыми глазами и делает шаг навстречу.

Испугавшись того, что может сделать со мной ее близость, я отступаю и выдавливаю искреннюю улыбку.

— Спокойной ночи, Элис.

— Спокойной ночи, мистер Пэддон.

Мёрфи

Восемь лет назад…

— Мистер Пэддон, у нас сегодня днем ролевые игры? — спросила Элис, оторвавшись от бокала вина и пасьянса на обеденном столе, когда незадолго до обеда я вошел в ее кухню в черном костюме и галстуке. Меня окутал манящий сладкий аромат свежеиспеченного печенья.