Билли стоял перед ней — мокрый, дрожащий, с лицом, которое в тусклом свете свечей казалось серым, как пепел, с губами, побелевшими от холода и страха. Сейчас он казался не подростком, который работал в конюшне и сам объезжал молодых лошадей, а просто испуганным мальчишкой. Вода стекала с его волос, с подбородка, с кончиков пальцев, повисших вдоль туловища. На паркете под ним уже расползалась темная, блестящая лужа, отражавшая огоньки свечей.

Он говорил что-то еще — Эмили видела, как шевелятся его губы, но не слышала больше ни слова. Только звон в ушах, только биение собственного сердца.

Мир качнулся.

Это было похоже на то, как в детстве она однажды упала с лошади — сначала земля уходит из-под ног, потом небо и деревья меняются местами, а потом наступает глухая, беспомощная тишина. Сейчас было то же самое: стены поплыли, свечи в подсвечниках расплылись в оранжевые, дрожащие, мутные пятна.

Она и раньше держалась за спинку кресла — теперь вцепилась в нее мертвой хваткой, пальцы побелели, ногти впились в обивку. Все тело стало тяжелым, ватным, чужим. Она чувствовала, как колени подгибаются, как грудь сдавливает невидимым обручем, как воздух отказывается входить в легкие.

- Миссис Эттвуд! - голос Дэниэлса донесся откуда-то издалека, словно сквозь толщу воды. - Немедленно нюхательную соль! Живо!

Где-то за спиной раздался испуганный всхлип Сары, шорох юбок, торопливые шаги, стукнула дверь.

Эмили не помнила, как оказалась в кресле. Может быть, ее усадили. Может быть, она упала сама. Она обнаружила себя сидящей, сжимающей подлокотники, а Дэниэлс нависал над ней с флакончиком в руке. От него пахло нашатырем, резко, противно. Ее затошнило.

- Не надо, - выдохнула она. Голос прозвучал чужим, хрипловатым, словно принадлежал не ей, а какой-то другой женщине, старой и больной. - Не надо соли.

Дворецкий замер с поднятой рукой. Его лицо было бледным, но держался он безупречно. Только в глазах, обычно спокойных и невозмутимых, плескалась плохо скрытая тревога. Он ждал приказаний.

- Оставьте, - сказала она и сделала жест рукой, отстраняя его.

Дэниэлс отступил на шаг, пряча флакон в карман.

Эмили закрыла глаза. Сделала вдох. Сначала с трудом, чуть не срываясь на слезы и крик. Еще один. Ей стало чуточку легче. Нужно собраться с мыслями. Нужно понять, что теперь делать дальше. Она заставила себя выпрямиться, разжать пальцы, впившиеся в подлокотник, и открыла глаза.

Билли все еще стоял перед ней. Он сжался, втянул голову в плечи, словно ожидал удара. С его куртки, с лица, с ресниц все еще капало. Эмили посмотрела на него и вдруг поняла, что не чувствует вообще ничего. Как будто после известия о смерти мужа что-то умерло и в ней самой.

- Ты видел его? - спросила она, и голос, даже к ее удивлению, прозвучал ровно, как будто они обсуждали хозяйственные дела.

«Не следует ли переподковать Беллу, Билли? Удалось ли объехать Грома? Как копыто Искры?» - точно такие же равнодушные вопросы.

На секунду ей показалось, что это предательство по отношению к мужу. Она сглотнула.

- Ты видел хозяина? – повторила снова

Билли кивнул, не поднимая глаз прежде, чем ответить.

- Видел, миссис. - его голос сорвался, он зачастил, как будто желая оправдаться. - Я поехал по дороге до фермы Холта, как вы велели. Дождь лил, темно было - ничего не видать. А потом на мост выехал. А моста-то и нету, миссис. Перила сломаны, доски... доски торчат. Я спешился, фонарь зажег. Посветил вниз.

Он замолчал, совсем сник. Наверное, он ожидал истерики, что хозяйка сейчас начнет кричать или заламывать руки. Именно этого ей и хотелось больше всего, и именно этого не стоило делать.

- И что ты увидел, когда посмотрел вниз?

На что она надеялась? Что он скажет, что ошибся – что хозяин жив?

- Он там, миссис. На дне. Лежит лицом вверх. Дув на нем, всем телом навалился. - Билли поднял на нее глаза. - Я фонарь поднял, высоко поднял, чтоб лучше светить, и подождал. Он не шевелился, миссис. Совсем.

- Ты спускался к нему? - Эмили подалась вперед, вцепившись в подлокотники. Вот оно! - Ты был рядом с ним?

Билли покачал головой. Его лицо исказилось - то ли от страха, то ли от стыда.

- Нет, миссис. Не спускался, - голос его стал тише, словно он признавался в чем-то постыдном. - Там глубоко, миссис. Очень. Я примерился - не меньше двух человеческих ростов. Склон пологий, но скользкий от дождя, глина как масло, не удержаться. Я бы... я бы не смог выбраться. Я побоялся, миссис. Я... - он всхлипнул, но сдержался, - я подумал, что лучше вернуться, сказать вам.

Он замолчал, опустив голову, и Эмили смотрела на его мокрые волосы, на его сгорбленную спину, на дрожащие руки, сжатые в кулаки, и чувствовала, как та пустота, что овладела ей, отступает, а на смену ей приходит что-то другое.

Цепкое. Отчаянное. Жадное.

Надежда.

Он не спускался. Он не прикасался к Джозефу. Он не проверял пульс, не прикладывал ухо к груди, не звал его по имени. Он просто посветил фонарем сверху, увидел неподвижное тело, придавленное конем, и испугался. Темноты, скользкого склона, глубины. Не решился спуститься в овраг, где, как он думал, лежит мертвый хозяин.

Значит, он не знает.

Он не может знать наверняка.

- Билли, - голос ее, прежде спокойный, вдруг стал вкрадчивым, настойчивым, словно от его ответа сейчас зависело все на свете. Она подалась вперед, и кресло под ней жалобно скрипнуло. - Ты уверен, что он мертв? Ты видел, как он дышит? Ты слышал его?

Билли поднял голову. В его глазах мелькнуло недоумение.

- Я... нет, миссис. Я только посветил. Он не двигался. И Дув...

- Дув мог придавить его, - перебила она, и слова потекли быстрее, как будто она пыталась убедить всех вокруг. - Он мог потерять сознание. Удариться головой. Он мог просто лежать без движения...

Она обвела взглядом лица всех присутствующих в библиотеке. Дэниэлс — безупречно вышколенный, но с тревогой в глазах. Сара — бледная, зажимает рот ладонью, чтобы не разрыдаться. Старший конюх в дверях — насупленный, хмурый, но держится на пороге, не решаясь войти. Лакеи, сбившиеся в кучу у противоположной стены.

И на всех этих лицах она прочитала одно и то же: жалость, сочувствие. И кое-что еще — уверенность, что она помешалась от горя.

Она прекрасно понимала, что они правы.

Чудес не бывает. Она была на старом мосту сотни раз. Он переброшен через глубокий овраг, на дне которого даже в самую сухую погоду стоит вода, хотя сейчас это скорее слабый ручеек, что стелется по дну, чем бурный поток, как весной.

Хотя в дождь… Вода прибывает, а пологий склон становится скользким, как лед. А Дув — тяжелый, сильный жеребец, которого Джозеф привез из Шотландии. Если конь рухнул на него с такой высоты...

Она не позволила себе закончить мысль, потому что не имеет права хоронить Джозефа, пока сама не удостоверится, что он не дышит.

Пусть это безумие. Ей все равно.

Она предпочтет побыть замужней женщиной еще лишних несколько часов, чем прямо здесь и сейчас захлебнуться истерикой, став вдовой.

- Миссис Эттвуд, - голос Дэниэлса прозвучал мягко, осторожно, как говорят с больным или с ребенком. - Если конь упал на него с такой высоты...

- Я не спрашивала вашего мнения! - резко оборвала она его, как не делала, пожалуй, никогда в жизни.

В тоне прорезались те же нотки, что были свойственны Джозефу, когда он собирался отчитать кого-то за нерасторопность. На секунду она устыдилась своей несдержанности — леди не повышают голос на слуг, леди не говорят так, как сказала сейчас она. Но эта секунда стала последней, которую она позволила себе на сомнения. Джозефу было плевать на то, что о нем подумают. И ей теперь тоже.

Дэниэлс вздрогнул, на его ничего не выражающем лице на мгновение промелькнул испуг, а потом растерянность. В этой резкости, в этом жестком, не терпящем возражений тоне, он вдруг узнал хозяина.

- Вы поедете тоже. Собирайте всех мужчин, - скомандовала она, и в голосе снова зазвучала сталь. - Телегу. Большую, на которой возят сено. Веревки - крепкие, чтобы выдержали вес. Фонари. Одеяла. Носилки, если есть. Всех, кто есть в доме.