Сегодня же он хорошо запомнил едва уловимую тень одобрения на обычно бесстрастном лице камердинера, когда тот завязывал узел и заколол его этим неброским украшением.

Джозеф сидел в холле и размышлял, что же кроется за этой странной просьбой. Цвет платка перекликался цветом с ее платьем, которое было на ней. Но когда он оставил жену, она выглядела так, будто собирается закутаться в одно из своих обезличенных темных платьев, которые он терпеть не мог. И сейчас был уверен, что назло ему или желая стать невидимкой, она сейчас наденет что-то мрачное и бесформенное. В таких нарядах она выглядела как старая дева, несмотря на свой замужний статус, и казалась совсем уж серой мышкой. Хотя Джозеф знал, что она может быть другой: искренней, полной огня и страсти.

«Интересно, - подумал он, - сэр Альберт Лассел тоже видел ее другой?» - ревность снова запустила в него свои когти.

Это для него предназначался этот наряд? Он вдруг живо представил, как она тщательно выбирала этот оттенок, как, может быть, даже улыбалась в предвкушении его взгляда. Как любовно поглаживала тонкое кружево и мелкую вышивку на корсаже. Для мужа же оставались лишь унылые серые и коричневые тона, символ холодного долга и взаимного разочарования.

Ему вдруг дико захотелось сорвать с себя этот голубой шелк - эту немую насмешку, этот знак ее внимания к другому - и швырнуть его в холодный камин.

Он знал, что непременно сделал бы так полтора года назад. Тогда он был слишком вспыльчив, и не считал нужным сдерживать свой нрав. Но с тех пор прошло слишком много времени, и он не собирался вести себя столь опрометчиво и потому лишь сжал пальцы на подлокотнике, пока костяшки не побелели, и усилием воли заставил себя дышать ровно.

Зачем она это сделала? Этот вопрос вертелся в голове, не находя ответа. Была ли это утонченная форма издевки? Или что-то иное? Какую роль она ему уготовила: глупого болвана или все-таки счастливого мужа?

Эмили все не спускалась, а время, которое Джозеф отвел ей на сборы, давно закончилось. Он уже сбирался поторопить ее и заодно развеять тягостную неизвестность, когда на площадке второго этажа перед парадной лестницей послышался легкий, уверенный стук каблучков.

Джозеф замер и обернулся.

И мир на мгновение сузился до одной точки - до нее.

Эмили стояла на площадке, освещенная мягким утренним солнцем из высокого окна. Разглядывая ее, он на мгновение забыл, как дышать. Вся его досада, подозрения развеялись, как дым. Он мог просто смотреть.

Следовало отдать ее горничной, этой молоденькой, пугливой, как олененок, девочке, должное. Он сомневался в ее умениях с первого же дня, как появился в поместье. Даже думал намекнуть жене найти кого-то более толкового. И как выходит – напрасно.

За три четверти часа ей удалось совершить настоящее чудо. Она чуть подкрасила хозяйку. Бледность, придававшая ей изможденный, болезненный вид в тот момент, когда он ее оставил, ушла, уступив место легкому, нежному румянцу на щеках. Полноватые губы, подкрашенные нежной краской цвета кармина, казались мягкими и выразительными. Огромные синие глаза были чуть подведены черным. Все вместе составляло образ не вульгарный, как это иногда бывает, а чрезвычайно притягательной.

На смену неуместному сегодня простоватому пучку пришла элегантная, но не вычурная прическа: часть иссиня-черных волос была заплетена в косы и затейливо уложена у висков. На голове красовалась шляпка-капор, отделанная молочно-белым кружевом и украшенная голубыми и бледно-желтыми лентами, прямо как васильки и лютики на ее платье.

Особенное удовольствие ему доставило, когда он увидел свой давний подарок - маленькие, изящные жемчужные сережки, которые он подарил ей еще в Лондоне, удивительно точно перекликающиеся с его булавкой, как будто они были созданы в пару друг другу. Он-то думал, она давным-давно от них избавилась.

Его взгляд скользнул вниз, к ее рукам. На левой руке, на безымянном пальце, прямо поверх белого атласа красовалось обручальное кольцо, которое она не стала прятать под тонкой перчаткой.

Можно было бы поступить, как прежде. Сделав вид, что поправляет манжет, начисто проигнорировать ее старания, и молча дождаться, когда Эмили спустится вниз. Или пойти иным путем и сказать что-то насмешливое, пряча за сарказмом смущение. Признаться, он делал так всегда. Но ведь пришло время взрослеть, не так ли? Хотя бы попытаться повзрослеть.

Эмили все еще стояла наверху, не двигаясь. Она была похожа на прекрасную, но пугливую птицу, готовую в любой момент сорваться с места и скрыться. Она стояла прямо, гордо, как и полагается будущей маркизе, но он-то видел, что в каждом жесте сквозит нерешительность – в том, как она почти незаметно переминается с ноги на ногу, в том, как чуть наклоняет голову, даже в том, как касается перил. Джозеф боялся, что ее хрупкая отвага вот-вот иссякнет.

Он быстро взбежал по ступеням наверх, остановившись на шаг ниже, чтобы заглянуть ей в лицо. Теперь ему было хорошо видно, как дрожат ресницы и чуть подкрашенные умелой рукой нежные губы.

Внезапная волна благодарности, острая и неожиданная, стерла последние остатки раздражения. Он понял, каких невероятных душевных сил стоило ей это преображение. Для любой другой светской дамы это был бы лишь утренний туалет. Для Эмили, для его застенчивой, вечно сомневающейся в своей привлекательности жены, это был подвиг.

Она могла уверенно вести дела, общаться с арендаторами, безупречно вести дом, спорить с ним, но так и не избавилась от ощущения, что дурнушка. И потому нет вовсе ничего удивительного, что первый же проявивший к ней внимание мужчина, смог с такой легкостью заинтересовать ее. Особенно, если учесть, что сам он – Джозеф - выкинул ее из своей жизни. Конечно, это было совсем не так, он часто вспоминал о ней, но Эмили, конечно же, это было не известно.

Он во многом виноват. Но сейчас нет смысла посыпать голову пеплом. Как муж он был обязан, и это перекликалось с его желаниями, дать ей ту уверенность, которой ей так не хватало.

- Джозеф… - начала Эмили робко и умолкла.

Медленно он склонился и поднес ее руку к своим губам. Его поцелуй сквозь тонкую ткань был скорее обещанием поддержки, чем чем-то иным, но даже этот невинный, целомудренный жест вселил в нее немного его стойкости.

Он почувствовал, как ее пальцы чуть сжали его ладонь в ответ, как дрожь в них начала утихать. Он увидел, как паника в ее глазах стала отступать, уступая место изумлению, а затем – и это было ценнее всего - крошечной, робкой искорке доверия. Уголки ее губ дрогнули и медленно поползли вверх, складываясь в несмелую улыбку.

В этот миг ему захотелось ощутить тепло ее кожи, осыпать поцелуями эти губы, лицо, спуститься к шее. Но столь бесцеремонно мог бы вести себя Джон Блейк с Мэри на лесной дороге, скрытый от глаз. Как поведет себя Эмили, он не знал. А потому не решился претворить в жизнь свои желания. Не сейчас. Внезапно возникшее доверие, которое он только что прочитал в ее глазах, было дороже вспыхнувшей страсти.

Он выпрямился, все еще не отпуская ее руки, и улыбнулся, стараясь придать своему лицу как можно более мягкое выражение.

- Эмили, - голос его звучал чуть хрипловато от сдерживаемых эмоций. Он хотел сказать, что она самая прекрасная женщина, которую он когда-либо видел. Что этот наряд, эта улыбка, это мужество заставляют его сердце биться с безумной силой и восхищаться твердостью ее духа. Что он сожалеет о каждом дне, прожитом в разлуке. Но слова, с легкостью срывающиеся с его губ в момент гнева или раздражения, сейчас совсем не шли. Вместо этого, глядя прямо в ее синие, теперь такие ясные глаза, он произнес просто, почти неловко, наверное, отчаянно краснея как неопытный мальчишка, - Ты очаровательна. И… спасибо тебе.

Она смотрела на него, и в ее взгляде мелькнуло неподдельное удивление, а затем - теплый, согревающий свет. Даже этих скупых слов, сказанных искренне, оказалось достаточно. Она медленно кивнула, и ее пальцы окончательно расслабились в его руке.