«Опять, - мелькнула в голове Джозефа короткая, досадливая мысль. - Везде одно и то же.».

Он почувствовал, как хорошее настроение, с которым он спускался по лестнице, улетучивается, уступая место зарождающемуся раздражению.

- Дэниэлс, - произнес он, и не мог не заметить, как плечи дворецкого под его взглядом чуть ссутулились, будто под невидимой тяжестью, а в глазах мелькнула плохо скрываемая паника.

- Сэр? - откликнулся он, и его голос чуть дрогнул, выдавая внутреннее смятение.

- Распорядись, чтобы в библиотеку подали завтрак, — сказал Джозеф, не повышая тона, но металлические нотки все равно прорвались наружу. - На два прибора. И позови ко мне управляющего. Сейчас же.

- Управляющего, сэр? - Дэниэлс невольно переспросил, и на его лице мелькнуло неподдельное замешательство. Видимо, здесь не было принято вызывать управляющего в столь ранний час, да еще и до того, как хозяин дома позавтракает в одиночестве. Его профессиональный, годами отточенный маскарад пошел первыми трещинами, обнажив растерянность человека. - Но, сэр, в такой час…

Он не успел договорить. Джозеф не повысил голос, не сделал резкого движения. Он просто замер, повернув к дворецкому лицо, и его зеленые, холодные в утреннем свете глаза впились в него неподвижным, тяжелым взглядом, красноречивее слов говорившим, что неповиновение даже в мелочах оскорбительно.

Мгновенная, ледяная тишина повисла между ними. Дэниэлс побледнел, его челюсть сжалась. Он понял.

- Завтрак на два прибора, - приглушенно повторил Джозеф, прищурив глаза, медленно и четко, как будто объясняя элементарные вещи глуповатому ребенку. - И управляющего. В библиотеку. Ты меня понял?

- Так точно, сэр. Немедленно, - голос дворецкого вновь обрел профессиональную бесстрастность, но казался голосом не живого человека, а скорее каменного истукана. Он отступил на шаг, склонив голову в почтительном кивке, и быстро засеменил прочь, явно радуясь тому, что может скрыться. Его шаги по каменным плитам холла отдавались торопливым, отрывистым стуком. Можно было не сомневаться, что уже к завтраку среди слуг этот эпизод обрастет живописными и даже нелепыми подробностями, а его самого начнут сторониться.

Джозеф проводил его взглядом, полным невысказанной горечи. Он ненавидел этот страх в глазах слуг. И совершенно не понимал, почему со временем прислуга превращается в безликие, жалкие тени, вздрагивающие при его появлении. Он не был жестоким самодуром, исправно платил жалованье и требовал от них всего лишь безукоризненного исполнения обязанностей, а получал в ответ чуть ли не животный ужас и панику. Следовало обсудить это с Эмили позже, если только позволят дела. Было бы хорошо, если ей удастся сделать так, чтобы он как можно меньше пересекался с прислугой. Помнится, в Лондоне ей это отлично удавалось.

Постояв еще несколько мгновений и обдумывая эту мысль, он направился к библиотеке. Тяжелые, дубовые двери с замысловатой резьбой вели в нее, словно в сокровищницу. Еще в первый свой совершенно неудачный приезд он отметил, что это символично.

Самым ценным в жизни были не земли и фабрики и даже не деньги, а знания, заключенные в книгах. Не глупые романы, а настоящие труды, из которых можно почерпнуть мудрость, опыт и силу. Было приятно думать, что маркизы Крэмби, по крайней мере в далеком прошлом, разделяли его идеи.

В Лондоне он по праву гордился своей библиотекой. И потому в свой первый приезд сюда принялся с интересом ходить между стеллажами, рассматривая их содержимое. К несчастью, в то время в библиотеке царило запустение. Стараниями мисс Хитклиф, которая все-таки старалась сохранить в доме порядок, здесь было чисто, но комната все равно производила гнетущее впечатление, навевая мысли о склепе. Наверное, в каком-то смысле это было так.

В нее приходили несколько раз в месяц, чтоб смахнуть пыль и тут же уйти. Многие полки были пусты, как если бы последние несколько маркизов Крэмби постепенно распродавали книги ради очередной бутылки или в уплату карточного долга. Другой мебели не было вовсе, а на стенах, где раньше были картины, чернели пятна.

А теперь? Как устроила все здесь Эмили? Быть может по примеру отца, она не сознавала ценность книг и даже не старалась заполнить пустые пространства. Или все-таки, как и он сам, стремилась к знаниям. А быть может заполнила свободное место разного рода чувствительной литературой. Он почувствовал, что невольно надеется на второе.

Задержавшись на мгновение перед резными дубовыми створками, он уверенно распахнул их. Двери отворились бесшумно, впуская его в просторное помещение, погруженное в полумрак из-за плотно задернутых портьер. Но воздух, встретивший его, был свеж и чист - в нем не было запаха затхлости и забвения, лишь легкий аромат воска, старой бумаги и едва уловимые нотки сухой лаванды.

Он замер на пороге, медленно обводя взглядом комнату.

Стены были украшены, как он смог судить, третьесортной акварелью, но в этой непритязательности скрывалось свое милое очарование. Обстановку дополнял массивный письменный стол и пара стульев вокруг него, которыми, очевидно, не пользовались, а поставили исключительно, чтоб заполнить пространство, а также диван, небольшой столик перед ним и несколько кресел.

Он сделал шаг вперед, его шаги глухо отдавались по дубовому паркетному полу. Джозеф прошел вдоль стеллажей, бегло рассматривая книги, наполнявшие их. Философия Локка и Юма соседствовала с трактатами по рациональному земледелию Артура Янга. Тома по истории Англии стояли рядом с руководствами по ветеринарии и садоводству. Он с удовлетворением узнал несколько книг по экономике и банковскому делу - те самые, которые когда-то, в Лондоне, в шутку рекомендовал ей для чтения. Он взял одну из них – труд Адама Смита, поклонником которого был, и он сам. Загнутые страницы и пометки на полях – книгу явно читали. Он поставил ее обратно.

И тут его взгляд упал на небольшую, отдельно стоящую полку у самого дивана. Там, вперемешку с поэтическими сборниками, реди которых он разглядел Бернса и Байрона, лежали несколько потрепанных, зачитанных до мягкости томов. Он наклонился, чтобы разглядеть названия. Сентиментальные романы. Не самые изысканные, хотя с точки зрения Джозефа чтение их – всего лишь пустая трата времени, но явно любимые. Уголки страниц были загнуты, корешки аккуратно подклеены.

На его губах, против воли, дрогнула тень улыбки - не снисходительной, а какой-то нежной и хитрой одновременно. Так вот ты какая, Эмили. Практичная, умная хозяйка, способная разбираться в отчетностях и управлять лесопилкой… и в то же время женщина, которая по вечерам, устроившись на этом самом диване, позволяет себе уноситься в мир вымышленных страстей. Женщина, в глубине души все еще ждущая не просто партнерства, а любви.

Эта простая, житейская деталь внезапно показалась ему важнее всех ее слов и своих предположений. Вот оно – наглядное свидетельство, что его жена - хрупкая, ранимая девушка, которую он когда-то встретил в Лондоне и которую так безжалостно ранил. И которая, несмотря ни на что, где-то глубоко внутри смогла сохранить восторженность и тягу к романтике.

Он отвернулся от полки, чувствуя, как знакомое, гложущее чувство вины вновь поднимается из глубин памяти. Но вместе с ним лишь крепло осознание. Сэр Альберт Лассел со своими должно быть безупречными, но абсолютно скучными манерами мог предложить ей тихую, размеренную жизнь. Но удовлетворится ли Эмили этим? Эти потрепанные, зачитанные до дыр романы, яснее любых слов свидетельствовали, что его супруга может выглядеть и вести себя как чопорная старая дева, но в глубине души жаждет большего. Страсти, противоречий и огня.

А огонь - это как раз по его части.

Внезапно за его спиной раздался скрип. Джозеф резко оглянулся, как будто был застигнут на месте преступления, но облегченно выдохнул, увидев лакея. Ему ба совершенно не хотелось, чтобы Эмили стало известно о его находках и тем более умозаключениях. Вернув книгу на прежнее место, он подошел к письменному столу и, сев спиной к окну за стул, стал наблюдать за действиями слуги.