Он смотрел на проплывающие вывески банков и контор, на клерков, снующих с папками под мышками, и чувствовал, как внутри разливается привычное, почти забытое за время в Кенте деловое возбуждение. Сейчас он вернется в свою контору, сядет в кресло, и мир снова завертится вокруг него. Контракты, счета, переговоры - все это он упустил, но все это помнило его и ждало.

Рэндольф, как всегда безупречный, сидел напротив и что-то помечал в своем блокноте. Донал пристроился рядом с дверью - он умудрился задремать, уронив голову на грудь и тихонько посапывая. Джозеф покосился на него, но будить не стал. Пока в этом не было смысла.

Мысли об Эмили нахлынули внезапно, как всегда в последнее время. Он смотрел на серые, закопченные лондонские улицы, а видел ее. Она была бледней, когда прощалась с ним на крыльце три дня назад. Держалась молодцом, но он заметил. Как поморщилась, когда наклонилась поцеловать его. Как на секунду замерла, прижимая ладонь к губам.

Уже неделю, как она чувствовала себя не важно. Мучалась тошнотой, отказывалась от привычных блюд, бледнела, жаловалась на духоту – и это в середине осени – и стала больше спать.

Он посчитал. Середина октября. Прошел уже месяц с той ночи в хижине. Месяц, как они стали по-настоящему близки. Месяц, как он каждую ночь засыпал и просыпался рядом с ней.

Он не был наивным юнцом. Знал, о чем могут свидетельствовать подобные симптомы. И надеялся, что это не просто совпадение. Но Эмили ничего не говорила, а он не торопил. Лишь окружил ее заботой.

Заметив, что ее стало тошнить от некоторых запахов, он отказался от неизменных яиц с беконом на завтрак и рыбы с жареной картошкой, которую любил с детства.

А в спальню и библиотеку, где так любила читать жена, распорядился принести больше подушек.

И выписал из Мейдстона несколько новых романов, которые невзначай положил на видное место. Пусть развлекается, когда есть время.

Он прекрасно знал, к чему может привести их близость, и, если это действительно случилось - он будет только рад. Мысль о том, что внутри нее уже может расти новая жизнь, заставляла его внутренне подбираться. Он не покажет вида, конечно. Но будет следить. Присматриваться. И надеяться.

И, черт возьми, он уже прикидывал. Если подтвердится - бывшие покои Эмили, те, что на солнечной стороне, с окнами на розарий прекрасно подойдут в качестве детской. Они сообщались с их спальней через смежную комнату, а значит няня будет под контролем. К тому же там светло, просторно. Ни к чему ребенку ютиться в тесной, темной комнатке. Особенно, если потом появится еще один малыш. Переделать, конечно, придется: обои посветлее, мебель поменьше, никаких тяжелых портьер, чтобы пыль не собиралась.

Он никогда не говорил об этом вслух. Даже себе не очень хотел признаваться. Но отделать от этой мысли было невозможно. Она уже жила в нем, пустила корни, тихо проросла. Наследник. Или дочь. Без разницы.

Он никак не намекнул Эмили о своих подозрениях при прощании. Только взял ее за руку да сжал пальцы. Не хотелось ему оставлять ее одну, но отменить поездку в Лондон он не мог. А ехать с ним она отказалась, и, видя ее состояние, он не стал настаивать.

Лишь перед самым отъездом, уже стоя на крыльце, встревожился внезапной догадкой и отозвал Дэниэлса в сторону, чтоб распорядиться об охране.

Нормальный дворецкий, думал он с досадой, уже давно бы сам позаботился. Не нужно было бы ничего объяснять, напоминать, угрожать. Хороший слуга - тот, кто действует на упреждение, кто видит на два шага вперед и понимает, что от него требуется, без лишних слов. Да только где ж взять хорошего?

Джозеф вздохнул. Дэниэлс был опытен, но на этом список его достоинств исчерпывался. Его по каким-то неведомым ему причинам ценила Эмили, хотя лично сам Джозеф считал это блажью. Но, как они договорились когда-то, он не лез в ее взаимоотношения с прислугой и не видел смысла делать это сейчас, когда жена, возможно, и без его придирок слишком уязвима.

Дэниэлса вечно нужно было подгонять. Сам бы он никогда не подумал о безопасности миссис Эттвуд. Ни за что не понял бы, что жена угольного короля - потенциальная мишень для любого, кто захочет навредить. И что даже в тихом Кенте нельзя расслабляться. Джозеф повелся на эту мнимую безопасность провинциальной Англии – и сполна поплатился за свое легкомыслие.

Вот и приходилось объяснять. Доходчиво. С угрозами. Просто по тому, что иначе Дэниэлс не понял.

- Слушай меня внимательно, - сказал он тихо, но так, что у дворецкого мороз пошел по коже. - С моей жены - ни волоса не должно упасть. Куда бы она ни пошла - за ней следом должны идти два лакея. Крепких, с дубинками. Чтобы в любой момент знали, где она, что делает, с кем говорит. Если она будет возражать - не слушать. Скажешь: приказ хозяина. И не вздумай ее пугать. Если я вернусь и узнаю, что ее хоть на минуту оставили без присмотра или перепугали до смерти, - Джозеф сделал паузу, чтобы дворецкий проникся важностью следующих слов, - Я тебя уничтожу. Лично прослежу, чтобы в Англии тебя не ждало ничего хорошего. Уяснил?

Дэниэлс посерел.

- Уяснил, сэр.

- Так исполняй! Чего же ты ждешь?

Он уже отворачивался, намереваясь вернуться к жене, когда услышал:

- А что мне передать миссис Эттвуд? – спросил бледный дворецкий и пояснил, - Как мне объяснить, зачем к ней приставлены двое лакеев?

Джозефу потребовалась секунда или две, чтобы осмыслить этот бред.

- Ты издеваешься? Я должен придумать это за тебя? – взорвался он, - Переодень их в чертовых садовников! Да хоть принцесс! Скажи ей, что они… Дьявол! Да мне все равно! Убирайся!

Дворецкий исчез, а Джозеф выпрямился, одернул сюртук, и подошел к жене, которая хоть и не слышала весь разговор, но точно поняла, что муж отчитал ее дворецкого. Она была этим не довольна. Но уж лучше так, чем позволить Эмили проявлять излишнюю самостоятельность.

С удовлетворением он отметил, как через несколько минут из дома вышли трое лакеев и незримой тенью встали за спиной жены. По-видимому, Дэниэлс так проникся, что решил перестраховаться. Или просто испугался. Джозефу было без разницы – лишь бы все оставалось так. Он чуть успокоился, хоть досада от того, что приходится втолковывать прописные истины болвану, который должен был бы сам догадаться, никуда не делась.

Карета тем временем уже въезжала в Сити. Узкие улицы сменились широкими, вместо фабричных труб взору открылись строгие здания банков и торговых домов. Грязные дороги остались далеко в предместьях, карета теперь ехала по брусчатке. Экипажей стало больше, плотность движения выросла, извозчики переругивались, прокладывая себе путь.

- Сначала в контору, - бросил он, не глядя на спутников.

Рэндольф, сидевший ближе всех, постучал в окошко и передал распоряжение кучеру.

Вскоре они свернули на знакомую улицу, и карета остановилась у здания - неприметного, но дорогого, с массивными дубовыми дверями и бронзовой табличкой: «Джозеф Эттвуд и Ко».

Джозеф вышел, разминая затекшую ногу, и тяжело оперся на трость. Он стал ходить значительно свободнее, чем месяц назад. Мог даже пройти небольшое расстояние без трости. Но, как и говорил когда-то доктор Мэтьюз, хромота останется с ним навсегда.

- Рэндольф, - сказал он, не глядя на камердинера, - езжай в отель. Распакуй вещи. Ты свободен до вечера.

- Слушаюсь, сэр, - кивнул он.

Карета отъехала. Джозеф кивнул Доналу, и тот, казалось, не проронивший за весь день и двух слов, невозмутимо двинулся следом.

В приемной его не ждали. Клерки, до того лениво перекидывавшиеся фразами, при его появлении вскочили и замерли. Джозеф заметил, как несколько людей скользнули взглядами по его трости - и тут же отвели в сторону, надеясь, что он не заметил их любопытства. Кто-то побледнел, кто-то, наоборот, зачем-то покраснел, кто-то смотрел с плохо скрываемым ужасом. Определенно, его появление не осталось незамеченным и произвело впечатление.

Джозеф усмехнулся про себя. Все дело в трости и хромоте. Он почти свыкся с этими атрибутами своей новой жизни, но остальные видели его таким впервые. С удовлетворением он отметил, что так производит даже больший эффект, чем прежде. Хоть какой-то прок от этой чертовой штуковины.