Донал нашел взглядом мужчину с бакенбардами, коротко кивнул в его сторону, показывая Томасу, и тут же отвернулся. Сделано. Остальное - не его забота. Пусть умник сам разбирается со своими высокими материями.

Он подошел к хозяину. Тот сидел в кресле, бледный, с перекошенным от боли лицом, и явно нуждался в помощи, чтобы добраться до дома. Хозяин и раньше не отличался мягким нравом - Донал успел это заметить за годы службы - а теперь, после нападения, и вовсе сошел с катушек. Кричал, метался от ярости к апатии, срывался на каждом, кто попадался под руку.

Доналу было все равно. Он видал людей и похуже. И не таких обламывал на ринге, и не таких вышвыривал из залов. Его дело - делать, что велят, и не задавать лишних вопросов. Лишь бы не смотрел на него как на грязь под ногтями. И он не смотрел.

В отличие от тощего умника в очках.

Донал проводил хозяина до дверей комнаты и, получив короткое:

«Свободен, иди, не стой над душой» -

остался во дворе.

Ирландец не привык к безделью, но и возвращаться в дом не хотелось. Он сунул большие руки в карманы простого, но добротного сюртука, который все равно не сидел на нем, как надо и который он ненавидел, и двинулся в обход ярмарочных рядов - медленно, лениво. Спешить было некуда.

Народ расступался перед ним, давая дорогу. Он привык. Ирландцу в Англии не приходилось рассчитывать на радушный прием - слишком много веков вражды, слишком много крови, слишком много обид, которые не забываются и через поколения. Местные косились, отводили глаза, а если заговаривали - то с той вежливостью, за которой угадывалось напряжение словно они не знают, что от него ждать.

Доналу было плевать. Его сломанный нос, тяжелый взгляд и привычка решать споры кулаками, намертво вписанная в каждую черту лица, лишь дополняли картину. Он давно перестал пытаться кому-то нравиться. Лишь бы не лезли.

А вот та насмешливая англичанка, миссис Палмер, ничуть не спасовала перед ним.

Донал, видавший виды и привыкший, что люди - мужчины, женщины, дети - инстинктивно отводят взгляд или отступают на шаг, вдруг наткнулся на нечто необычное. Вдова не отвела глаз. Не побледнела, не попыталась сбежать.

Она смотрела на него в упор. Спокойно. С любопытством. Даже с каким-то вызовом, будто перед ней был не бывший боксер с перебитым носом и репутацией человека, ломающего кости, а забавная диковинка, выставленная напоказ на ярмарочном лотке.

И он прекрасно видел: ей доставляло удовольствие смущать собеседника. Она выбирала слова, от которых тот, кто помоложе или понеопытнее, непременно вспыхнул бы и отвел взгляд - но делала это так, что возмутиться было невозможно. Только улыбнуться в ответ - или, как он, промолчать.

Он заметил ее не сразу. Она сидела на скамье в тени старого дуба, в отдалении от шумных палаток. Фиолетовое платье, кружевной зонтик, лежащий рядом, и стакан лимонада в руке. Она отдыхала, но не спала. Глаза были полузакрыты, ноги вытянуты перед собой.

Ирландец остановился в нескольких шагах, раздумывая, не пройти ли мимо. Но миссис Палмер, словно почувствовав его взгляд, открыла глаза и усмехнулась.

- Мистер Донал, - поприветствовала она, - А я думала, вы приставлены к хозяину, как верный пес. Неужели спустили с поводка?

Голос был насмешливым, но не злым.

- Хозяин в доме, - коротко ответил Донал, не двигаясь с места, - Велел отдыхать.

- Вот как, - она прищурилась, окидывая его долгим, оценивающим взглядом, - Вот уж никогда не подумала бы, что человеку ваших занятий захочется отдыхать, гуляя среди кружева и пирогов.

Донал не спешил с ответом. Стоял, чуть расставив ноги, сложив тяжелые руки на груди — поза человека, привыкшего держать удар и не тратить лишних движений.

- И что же, по-вашему, мне подходит? - спросил он наконец.

Голос звучал ровно, без тени обиды или вызова. Ему в самом деле было любопытно - что эта насмешливая англичанка, которая не боится смотреть на него в упор, скажет в ответ?

- Ну, - протянула она, склоняя голову к плечу с видом человека, который делает вид, что глубоко размышляет, - принято считать, что ирландцу больше подошла бы попойка. Или драка у забора.

Она сделала паузу, окинув его быстрым, оценивающим взглядом.

- Здесь есть только лимонад и чай, поэтому первое отменяется. А что касается драки... - уголки ее губ дрогнули в той самой лукавой, чуть опасной улыбке, - сегодня чуть было она не произошла.

Она помолчала, давая ему возможность что-то сказать - вопрос, возражение, хотя бы движение бровью.

Донал молчал. Стоял, сложив руки на груди, и смотрел на нее сверху вниз своим тяжелым, неподвижным взглядом. Но в этом молчании не было ни грубости, ни вызова - только выдержка человека, который привык слушать до конца.

- Я, кстати, мистер Донал, - продолжила миссис Палмер, и в ее голосе впервые за весь разговор мелькнуло что-то похожее на искренность, - должна поблагодарить вас. Вы появились очень вовремя. Будь я моложе и глупее,решила бы, что вы как рыцарь в сверкающих доспехах решили спасти даму в беде от дракона, - ее губы снова тронула знакомая усмешка, - Так что, если у вас когда-нибудь будет время, приходите на чашку чая. У меня чай не столь хорош и заваривать его, как это делает миссис Биркин, я не умею, но по крайней мере не отравлю.

Она сказала это легко, небрежно, не рассчитывая на ответ. Это была всего лишь светская любезность. Такими фразами здесь бросались друг в друга, чтоб тут же забыть их еще до окончания разговора. Она поднялась, одернула платье, взяла кружевной зонтик и стакан с лимонадом, готовясь уйти.

Донал не поклонился.

- А когда? - спросил он.

Миссис Палмер замерла.

На одно короткое, совершенно непозволительное мгновение ее выдержка дала трещину. Брови дрогнули, губы чуть приоткрылись, и в глазах мелькнуло что-то, чего она не испытывала уже очень много лет. Растерянность. Настоящая, беспомощная растерянность женщины, которая привыкла контролировать каждое слово, каждый жест, каждую ситуацию - и вдруг потеряла этот контроль.

Она не знала, что сказать.

Сказать, что это была всего лишь светская любезность, на которую не стоило отвечать согласием – оскорбить собеседника, притвориться, что это шутка или глупость – оскорбить себя.

- Простите? - переспросила она, и голос прозвучал чуть хрипловато, не так уверенно, как ей хотелось бы.

Миссис Палмер внутренне вскинулась. Он мог бы воспользоваться ее заминкой и отступить, как сделал бы любой порядочный человек. Сделать вид, что пошутил, что не понял, что ничего серьезного не произошло. Она почти надеялась на это. Потому что его прямолинейность и незнание светских условностей - все это можно было списать на то, что он ирландец совершенно чужой здесь, что он просто не знает, как принято вести себя в их кругу.

Она подняла глаза, чтобы убедиться в своей правоте, и замерла.

В его взгляде не было и тени той простодушной грубости, на которую она рассчитывала. Там была насмешка. Спокойная, выдержанная, как у человека, который все прекрасно понимал, но по какой-то причине решил сделать вид, что не понимает.

Она ошиблась.

Миссис Палмер почувствовала то, чего с ней не случалось уже много лет.

Неловкость.

- Вы, кажется... - начала она и замолчала, потому что не знала, что сказать.

- Что? – спросил ирландец и продолжил терпеливо ждать.

Он не торопил, не подшучивал, не делал ничего, и со стороны выглядел так, как будто не смеется над ней. Миссис Палмер снова пристально заглянула ему в лицо, надеясь, что ошиблась. Но нет: там все-таки было торжество. Пряталось в уголках глаз, в едва заметном изгибе губ, в этой проклятой ленивой расслабленности.

- Синий дом у поворота на Мейдстон, - добавила она сухо, не глядя на него, - Его легко найти.

Она хотела уже уйти - резко развернуться и зашагать прочь, не оглядываясь, - но что-то заставило ее замереть. Не гордость даже, а тот самый колючий, насмешливый азарт, который всегда был ее главным оружием. Она вдруг поняла, что проигрывает - и это было невыносимо.