По крайней мере, физически.

Эмоционально и ментально всё перепуталось. И причина этого — прямо передо мной. Мне нужно прекратить это сейчас, пока он не запутал мои мысли ещё больше.

— Я не умерла, — говорю я ему оборонительным тоном. — Так что можешь прекратить.

Он поднимает взгляд к моему лицу и наклоняет голову. — Прекратить что именно?

Я делаю жест между нами. — Я знаю, что это такое. Ты чувствовал себя виноватым. Поэтому ты и сидел у моей постели дни и ночи напролёт. Ты чувствовал себя виноватым, потому что на меня напали, ведь ты капитан армии и отвечаешь за безопасность замка, а я пострадала. Но я освобождаю тебя от этого бремени вины, — говорю я, заставляя свой голос оставаться ровным. Чтобы не дрогнуть. — Это была не твоя вина. Так что можешь перестать кружить надо мной. Я совершенно здорова, благодаря той девушке, которая меня исцелила. Тебе больше не нужно обо мне волноваться. Считай, что я выпала из твоих спутанных волос.

Его лицо искажает отвратительный хмурый взгляд. — В этой маленькой речи было так много долбаных проблем, что я даже не знаю, с чего начать.

Я отшатываюсь. — Прошу прощения?

Он вздыхает, как будто это я здесь сумасшедшая. Я начинаю беспокоиться о том, с какими людьми он проводит время, если он так плохо оценивает психическую стабильность.

Одним плавным движением он наклоняется и поднимает меня со стула, заставляя моё сердце подпрыгнуть от неожиданности, пока он несёт меня через комнату. — Что ты делаешь? — требую я, обхватывая его шею руками, пальцами запутываясь в длинных жёстких тёмно-каштановых волосах.

Не отвечая, он садится на диван в углу комнаты и усаживает меня к себе на колени. Моё сердце колотится так сильно, что я чувствую, как ноет зажившая рана.

Он держит меня нежно, что так не вяжется с его суровой силой. Это заставляет моё сердце сжиматься совсем по другой причине. То, как он смотрит на меня, так тщательно пленяя мой взгляд, словно связал меня верёвкой.

— Я знаю, сейчас много всего навалилось, — снова удивляет меня он. — Потому что мы оба боролись с тем, что между нами происходит, а прежде чем мы успели всё выяснить, на тебя напали, и ты чуть не умерла.

Он почти пережёвывает последнее слово, как будто хочет стереть его в пыль.

— Но пока ты боролась за свою жизнь, без сознания, я был очень, блядь, в сознании. Я наблюдал за каждым мгновением твоих страданий. Но я сидел там не просто, блядь, из-за чувства вины. Хочешь знать, что я чувствовал?

— Что? — выдыхаю я, даже не пытаясь быть язвительной.

— Я был так, блядь, опустошён, что собирался потерять тебя, — отвечает он с суровой откровенностью, вибрирующей в его хрипловатом голосе. — Что я потеряю тебя, прежде чем смогу сказать, что люблю тебя.

Воздух со свистом врывается между моими губами, глаза расширяются, когда я смотрю на него. — Любишь?

Он делает паузу и изучает моё лицо, словно его тёмно-карие глаза впитывают каждый мой дюйм. — Да, Рисса Белл. Я, блядь, люблю тебя.

Мой разум замирает, сердце пропускает удар. — Но... мы едва знаем друг друга. Мы почти не проводили времени вместе, — тараторю я, оглядываясь по сторонам, будто оправдания начнут падать на пол, чтобы я могла их подобрать. — Мы же друг друга терпеть не можем!

Он усмехается. — Нам нравится огонь. Никто из нас не уступает другому, и нам это нравится. Так что не ври и не притворяйся, что мы не выносим друг друга, потому что мы оба знаем, что это неправда.

Мой пульс — будто тысячи птиц взлетают в каждой вене, трепеща повсюду.

— Ты почти умерла, — снова говорит он. — И я никогда, блядь, не забуду, как близко это было. Как не собираюсь больше терять время теперь, когда у нас появился второй шанс. Мы больше не можем бороться с этим, Рисса. Я заявляю на тебя права как на свою.

Я смотрю на него. Открывая и закрывая рот, как бьющаяся рыба. — Ты в своём уме? Ты не можешь просто... заявить на меня права! — визгливо говорю я.

— Только что заявил.

Моя спина выпрямляется. — Я независимая женщина. Я сама решаю, с кем быть.

— Ты решишь быть со мной.

Мои зубы скрипят. — Ты самоуверенный сукин сын.

— И твой.

— Мой? — усмехаюсь я и пытаюсь оттолкнуть его руку от своей талии, но он не обращает внимания на шлепок, его прикосновение всё ещё удерживает меня. — Что, ты мой, пока в один прекрасный день у нас не будет настоящей ссоры, которая действительно тебя разозлит, где ты уйдёшь в гневе, будучи важной шишкой капитаном армии, оставив меня здесь ждать, пока ты пойдёшь и найдёшь седло в борделе, чтобы трахнуть?

Его выражение лица темнеет. — Нет, — рычит он. — Я сказал, что заявляю на тебя права, и я серьёзно. Думаешь, мне есть дело, если ты со мной споришь? Если ты меня бесишь? Думаешь, я буду таким куском дерьма, что пойду трахнуть кого-то другого из злобы?

— Вот что мужчины делают со своими жёнами, — выплёвываю я. — Либо после ссоры, либо потому, что они внезапно заскучали, либо просто потому, что могут. Я знаю, потому что раньше сама была одним из тех сёдел в борделе, к которым они приходили. Я точно знаю, какие мужчины.

— Эти мужчины слабы. Думаешь, я слаб?

Мои глаза опускаются на его руки, все в перекатах затвердевших мышц. Я даже не помню, когда начала сжимать их, но я знаю, что они удерживают меня в равновесии. Держат меня прямо. И я также знаю, что никто никогда не сможет посмотреть на него и сказать, что он слаб.

— Я не знаю, что и думать, — признаюсь я, качая головой, будто могу её прояснить. Я пытаюсь удержать свою защитную злость, но она всё равно соскальзывает. — Я проснулась, и теперь всё это...

Он поднимает руку и нежно убирает прядь волос мне за ухо, пальцы едва касаются моей кожи, словно он боится оцарапать меня. Этот жест заставляет меня хотеть плакать. Делает меня ещё мягче по отношению к нему. Затем он притягивает меня вперёд, пока моя голова не оказывается у него на плече, и укутывает меня.

Безопасность.

— Я знаю, Желтый Колокольчик, — тихо бормочет он.

От него пахнет кожей. Деревьями. Землёй, потом и мускусом. Он пахнет мужчиной, и я думала, что возненавижу это, но спустя годы обоняния напыщенных духов расфуфыренных вельмож, я предпочитаю его естественную сырую резкость.

— Мне страшно, — шепчу я ему в шею, вцепившись пальцами в его кожу.

— Я это тоже знаю.

Слезинка выскальзывает из уголка моего глаза и падает на его кожаную рубашку. — Ты не можешь любить меня, — говорю я ему, полный отрицания.

— Могу.

Никаких споров. Никаких лишних деталей. Просто обещание.

— На самом деле ты меня не хочешь, — спорю я.

— Хочу.

— Ты не всегда будешь.

— Буду.

Могу, хочу, буду.

Его обещания гремят в моих ушах, и мне отчаянно хочется им поверить — поверить ему. Он не тот, кого я когда-либо представляла. Он не тот, кого, как я думала, я хочу. Но моё сердце болит при одной только мысли о том, что его вдруг не будет рядом. Что он больше не захочет меня. Мысль о том, чтобы уйти сейчас, найти какой-нибудь отдалённый уголок Ореи и жить одной, вызывает у меня тошноту. Я не вынесу этого.

Как это случилось?

Я поднимаю голову, чтобы посмотреть на него, в последний раз проверить, нет ли обмана в его глазах. Нет.

— Мы — ошибка? — тихо спрашиваю я.

Он не насмехается надо мной. Не злится. Вместо этого он нежно гладит меня по спине. — Как я уже говорил тебе, ты — лучшая ошибка, которую я хочу совершить. Снова и снова. Всю оставшуюся жизнь. Так что ты скажешь?

Мои глаза горят, и это чувство проникает глубоко в грудь, оседая там.

Эмоции бурлят, но я знаю ответ, знаю, чего хочу, даже если не должна этого хотеть. И всё же, что бы ни случилось между нами на том смертном ложе, это изменило нас, и я понимаю, что он прав — я больше не могу бороться с этим.

Я не хочу.

Я выдыхаю, а затем протягиваю руку и крепко хватаю его за бороду, убеждаясь, что завладела его вниманием и что он знает — я смертельно серьезна. — Не подведи меня, Озерик. Смотри мне, не смей, никогда, заставлять меня жалеть об этом, — резко требую я, впиваясь в его карий взгляд, пригвождая его так же, как он пригвоздил меня.