— Она, знаешь ли, биохимик. И она умеет готовить потрясающую лазанью, — объяснил папа, поднимая бокал с пивом в шутливом тосте. — Не то что эта. Она просто получилась не такой, как надо.

Мышцы бедра Гейджа напряглись под моей рукой, и я сжала его сильнее.

— Карла никогда не заставляла нас ставить нашу жизнь на паузу, чтобы отпраздновать её. Зои, с другой стороны... — мама пила уже третий бокал вина, из-за чего говорила в два раза громче обычного. Ещё один, и весь ресторан будет знать всё, о чём она думает.

— Ух, — согласился папа.

Единственный раз, когда мои родители были едины во мнениях — это когда дело касалось обсуждения того, какой обузой я была для них.

— В детстве эта девчонка не переставала плакать. Первые четыре месяца она только и делала, что орала во всё горло, как будто была в огне или что-то в этом роде, — сказал папа.

— По-моему, это называется колики, — объяснила я Гейджу.

— Окей. Это шутка, верно? — спросил Гейдж, положив руку на спинку моего стула и подтягивая его и меня ближе.

— Это мы тут объект штуки. Раньше нам приходилось часами оставлять её одну плачущей в комнате, потому что никто из нас не мог выносить шума, — смеясь, вспоминала мама. — Ты просто была такой приставучей.

— Вот такая уж я, — беспечно сказала я. Я привыкла к колкостям и жалобам. С ними было легче мириться, чем с мыслью о том, что никто из нас не способен на настоящие отношения.

— Помнишь, как она не могла заставить себя встать с постели по утрам? — сказал папа, хлопнув ладонью по столу.

Мама закатила глаза.

— Уф. Мы так устали следить за тем, чтобы она была готова к школе, что просто перестали её будить.

— Звучит так, будто вы просто устали быть родителями, — сказал Гейдж.

— Пожалуйста, не надо, — умоляла я его.

— Что-что? — рявкнул папа.

— Больше никаких хлебных палочек, — сказала Бринсли, оттолкнув руку моего отца от корзинки.

— Помнишь, как она заблудилась в музее, и у неё случился настоящий нервный срыв? — сказал папа маме.

Мама застонала.

— Боже мой. Её рыдания было слышно аж с выставки африканских млекопитающих.

— «Где моя мамочка? Где мой папочка?» — передразнил папа, почти крича. Они с мамой разразились хриплым смехом, привлекая внимание всех в радиусе шести метров.

— Мне было четыре, — сказала я. — Нет нужды говорить, что к шести я уже могла читать карту метро и находить дорогу домой.

— И про подростковый возраст мы вообще молчим. Ещё не поздно сбежать, Гейдж. Никто бы тебя не осудил, — поддразнила мама.

Я ловила на себе сочувственные взгляды команды по бегу по пересечённой местности.

Гейдж отодвинул свой стул от стола и сжал моё плечо.

— Извини, я отойду на минутку.

У меня упало сердце. Я хотела раствориться в ковре.

— О боже. Он уже сбегает, — сказал папа, подталкивая локтем Бринсли, которая уронила телефон в салат. — Быстро она его отпугнула.

— Знаете, что? Я думаю, нам пора отказаться от этой маленькой традиции празднования дня рождения, — предложила я.

— Ого-го! — папа усмехнулся.

— Хорошая попытка, Нытик. Мы и не подумали бы об этом. Особенно после того, как ты свалила на нас вину. Нет, мэм. Мы застряли с тобой, поэтому и ты застряла с нами, — сказала мама.

— «Вы плохие родители», — в очередной раз передразнил папа с преувеличенно плаксивыми интонациями.

— «Родители, которые любят своих детей, не забывают об их днях рождения каждый год», — передразнила мама. — А кто же из нас никогда не помнил свою домашнюю работу, расписание занятий или код от шкафчика?

Все в ресторане уставились на нас, на меня. У меня было такое чувство, будто я переживаю один из своих ночных кошмаров «я голая на публике», но в реальной жизни. Только вместо того, чтобы все знали, что я забыла надеть брюки, все они знали, что меня невозможно любить.

— На самом деле для этого была причина. Для всего этого, — сказала я, беря свой стакан с водой.

Папа фыркнул.

— Ну да. Это называется ленью.

Бринсли положила телефон и поморгала, как будто только что проснулась после долгого сна.

— Мне неприятно, что ты так разговариваешь со своей дочерью. Так говорят до, а не после, — сказала она.

— Прости, Бринсли, — сказал папа, сразу же раскаявшись.

Она посмотрела на меня и жестом пригласила продолжать.

Я прочистила горло.

— Вообще-то, я хотела вам кое-что сказать.

— О боже, ну вот, опять. Что мы сделали не так на этот раз, Зои? — спросил папа.

— Кроме того, что уронили мой торт, забыли мои подарки и обвиняете меня в своём разводе? — съязвила я.

Бринсли, убедившись, что я сумею постоять за себя, снова подняла телефон.

— Я не забыла подарок. Твой торт — это твой подарок, — настаивала мама.

— А я собираюсь подарить тебе подарочную карту на заправку. Она придёт тебе по электронной почте сегодня вечером. Или, может быть, в понедельник, — сказал папа.

Я рассмеялась.

— О, боже мой! Ребята, мы можем, пожалуйста, указать время смерти на этой затее? Никто из нас не хочет здесь находиться. Уж простите, что в четырнадцать лет я думала, будто захочу отпраздновать свой день рождения с вами. Я больше не хочу этого делать. На самом деле, я не думаю, что нам идёт на пользу общество друг друга. И причина, по которой я была «такой трудной», называется СДВГ, и если бы мне поставили диагноз раньше, вся моя жизнь была бы проще. Возможно, и ваша тоже.

Но они не слушали меня. Они никогда не слушали.

— Честно говоря, если бы не весь тот стресс, который ты нам причинила, я думаю, мы могли бы продержаться ещё несколько лет. Не так ли, Ричи? — мама сказала.

Они пригласили меня в любимый ресторан моей сестры на следующий день после того, как она уехала в колледж, и сказали, что они разводятся.

— Тебе не следует говорить об этом в присутствии моей девушки, — сказал папа, указывая на Бринсли так, словно она была Кубком Стэнли.

Гейдж вернулся, засовывая телефон в карман свитера.

— Окей. Вот что сейчас произойдёт. Вы трое уходите. Сейчас же. Я оплатил счёт. Считайте это прощальным подарком. Когда будете уходить, либо вы извинитесь перед Зои за то, что были самыми комично эгоистичными родителями в истории современного воспитания, либо пообещаете больше не связываться с ней, пока не сможете хотя бы притвориться, что ведёте себя как заботливые родители.

— Кем ты себя возомнил, чёрт возьми, что указываешь мне, что делать? — взорвался мой отец.

— Я Гейдж Чёртов Бишоп, и эта женщина, по отношению к которой ты весь день вёл себя как самовлюблённый мудак, очень дорога мне. Она должна быть очень дорога и тебе тоже. Но поскольку ты не способен на элементарную человеческую порядочность, я больше ни секунды не позволю тебе портить ей день. А теперь убирайся отсюда нах*й.

Я бы что-нибудь сказала, но на время потеряла дар речи. Мой рот разевался, как у марионетки, у которой перерезали ниточки.

— А как же моя еда? — спросила мама, поднимая тарелку.

— Забери с собой, — процедил Гейдж сквозь стиснутые зубы.

В этот момент появился Уэс с тремя контейнерами для еды на вынос. Он бросил их на середину стола.

— Я бы пожелал вам приятного дня, но я действительно надеюсь, что ваш день будет отстойным, — сказал он им.

Я зажала рукой разинутый рот. Если моя семья так долго наказывала меня за то, что я сказала в четырнадцать лет, то за это я буду расплачиваться всю оставшуюся жизнь.

— Ты не можешь просто сказать нам, чтобы мы убирались. Этот город не принадлежит тебе, — настаивал мой отец, пока Бринсли аккуратно упаковывала салат.

Стулья в ресторане отодвигались от столов.

— Мне не нужно владеть этим городом. Я принадлежу этому городу. Зои тоже. Ты бы понял это, если бы думал о ком-то, кроме себя. Тебе ни разу не приходило в голову, что это жалкое зрелище — платить стилисту за то, чтобы она притворялась твоей девушкой? — сказал Гейдж, стоя лицом к лицу с моим отцом. У моего отца было значительно больше живота, но Гейдж отличался высоким ростом и мускулатурой.